Донхвм

Солнечный свет мягко пробивался сквозь плотные шторы в спальне, ложась золотистыми полосами на кровать, где разыгрывалась привычная утренняя баталия. Т/И, слегка уставшая, но не теряющая терпения, прижимала к себе маленького Минхо. Малышу уже исполнилось полтора года, и по всем советам врачей и книгам по воспитанию, его давно пора было отучить от груди. Но стоило Т/И попытаться предложить ему бутылочку или пюре, как огромные карие глаза, так похожие на глаза его отца, наполнялись слезами.

– Ну же, маленький мой, – шептала Т/И, поглаживая сына по мягким волосам. – Ты уже большой мальчик. Посмотри, какая вкусная каша.

Минхо лишь упрямо мотал головой и настойчиво тянул ручонки к домашней футболке матери. Его привязанность была абсолютной с самого рождения. Он не признавал сосок, не любил смеси и считал, что мамино молоко — это единственное, что заслуживает его внимания в этом мире. Т/И вздохнула, чувствуя, как тает её решимость. Она была слишком мягкой, слишком любящей, и Донхва постоянно напоминал ей об этом.

Дверь в спальню тихо скрипнула. На пороге стоял Донхва. Он только что вернулся из спортзала, его футболка слегка прилипла к тренированному телу, а во взгляде читалась смесь нежности и лукавства. Он наблюдал за этой сценой уже несколько минут, прислонившись к косяку.

– Всё еще воюете? – Его низкий голос заставил Т/И вздрогнуть.

– Он никак не хочет сдаваться, Донхва, – пожаловалась она, поправляя воротник. – Я не знаю, что делать. Он просто игнорирует любую другую еду, если знает, что я рядом.

Донхва медленно подошел к кровати. В его глазах зажегся странный огонек, который Т/И знала слишком хорошо. Это был взгляд собственника, человека, который привык получать то, что принадлежит ему по праву. Он сел на край постели, и матрас прогнулся под его весом.

– Знаешь, Т/И, – произнес он, протягивая руку и аккуратно убирая прядь волос с её лица. – Я долго терпел. Я делился с ним целых восемнадцать месяцев. Но, кажется, пришло время напомнить нашему сыну, чья это территория на самом деле.

Т/И округлила глаза, не совсем понимая, к чему он клонит.

– О чем ты говоришь?

Донхва не ответил словами. Вместо этого он мягко, но решительно отодвинул маленькие ручки Минхо. Малыш в недоумении уставился на отца, собираясь издать протестующий крик. Но Донхва опередил его.

– Извини, малец, – усмехнулся он, наклоняясь ниже. – Но это — моё.

К шоку Т/И и полному оцепенению маленького Минхо, Донхва бесцеремонно отодвинул край её одежды. Он наклонился и прильнул к её груди, делая глубокий, жадный глоток.

Т/И охнула, прикрыв рот ладонью. Её лицо вспыхнуло пунцовым цветом. Она чувствовала жар его губ и то, как уверенно он заявил свои права.

Минхо замер. Его рот приоткрылся, а крошечные кулачки разжались. Он смотрел на своего большого, сильного папу, который только что буквально «съел» его любимое лакомство. В детской голове, казалось, произошел системный сбой. Если папа — такой большой и страшный — забирает это себе, значит, спорить бесполезно. Малыш перевел взгляд с отца на мать, затем снова на отца, и вдруг... просто отвернулся. Он потянулся к своей мягкой игрушке-зайцу и, обиженно сопя, пополз к другому краю кровати.

– Донхва! – прошептала Т/И, когда он, наконец, отстранился, облизывая губы с самым довольным видом. – Что ты творишь? Он же ребенок!

– Именно, – Донхва перехватил её запястье и притянул к себе. – И он должен знать иерархию в этом доме. Смотри, он даже не плачет. Он просто понял, что у него появился серьезный конкурент, которого ему не одолеть.

И действительно, Минхо больше не предпринимал попыток вернуться к груди. В тот день он впервые съел целую порцию каши, подозрительно косясь на отца всякий раз, когда тот подходил к Т/И. Метод Донхва, каким бы безумным и смущающим он ни был, сработал мгновенно. Ребенок был отучен.

Однако возникла другая проблема, о которой Т/И даже не подозревала.

Прошла неделя. Минхо успешно перешел на обычное питание, и Т/И вздохнула с облегчением, решив, что теперь её тело снова принадлежит только ей. Но она глубоко ошибалась.

Вечером, когда малыш уже крепко спал в своей кроватке, Т/И вышла из душа, кутаясь в теплый халат. Донхва ждал её в спальне, полулежа на кровати с книгой, но стоило ей войти, как книга была отброшена в сторону.

– Знаешь, – начал он, поднимаясь и медленно сокращая расстояние между ними. – Я тут подумал... Почему мы должны прекращать то, что так хорошо начали?

Т/И отступила на шаг, упираясь спиной в шкаф.

– Донхва, Минхо уже не просит. Всё закончилось.

– Для него — да, – его руки легли ей на талию, притягивая ближе. – Но я только вошел во вкус. Твое молоко... оно удивительное. Сладкое, теплое. Я и забыл, насколько это может быть... зависимым.

– Ты серьезно? – Т/И нервно рассмеялась, пытаясь оттолкнуть его в грудь, но он был как скала. – Ты не можешь это делать. Это... это для детей!

– Кто установил эти правила? – Донхва уткнулся носом в её шею, вдыхая аромат кожи. – Ты — моя жена. Всё в тебе принадлежит мне. И если мне нравится этот вкус, я не собираюсь от него отказываться. Тем более, это полезно, не так ли?

Т/И почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Его настойчивость всегда обезоруживала её.

– Но я думала, что со временем оно само пропадет, если не кормить... – пробормотала она, чувствуя, как его ладони скользят под халат.

– Значит, я позабочусь о том, чтобы оно не пропало, – прошептал он ей в самые губы. – Я буду твоим персональным «ребенком», Т/И. Только гораздо более требовательным.

Он снова наклонился, и на этот раз Т/И не протестовала. Она зарылась пальцами в его густые волосы, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Донхва действовал не так, как младенец — его движения были уверенными, взрослыми и полными страсти. Он наслаждался каждым глотком, каждым вздохом, который вырывался из её груди.

Для Донхва это стало своеобразным ритуалом. Теперь каждый вечер начинался и заканчивался именно так. Он стал еще более внимательным к её питанию, следил, чтобы она не перетруждалась, и всё ради того, чтобы «его порция» оставалась такой же вкусной.

Однажды днем, когда они сидели на кухне, а Минхо играл с кубиками на полу, Донхва подошел к Т/И со спины и нежно прикусил мочку её уха.

– Я хочу добавки, – негромко произнес он, игнорируя тот факт, что за окном еще светло.

– Донхва, сейчас день! – Т/И попыталась высвободиться, краснея. – Посмотри на сына, он же увидит!

Донхва бросил взгляд на Минхо. Малыш поднял голову, увидел папу, обнимающего маму, и тут же уткнулся обратно в свои игрушки, издав что-то вроде тяжкого вздоха. Он уже усвоил урок: если папа «претендует», лучше не вмешиваться.

– Он занят, – отрезал Донхва, подхватывая жену на руки. – А я — нет.

Он унес её в спальню, заперев дверь на замок. Уложив её на подушки, он навис сверху, глядя на неё с нескрываемым обожанием и голодом.

– Ты ведь знаешь, что это никогда не закончится? – спросил он, расстегивая пуговицы на её блузке. – Мне мало просто твоего тела. Мне нужно всё. Каждая капля.

– Ты невозможен, Ли Донхва, – выдохнула Т/И, сдаваясь под его напором.

– Я просто люблю то, что принадлежит мне, – ответил он, прежде чем снова прильнуть к ней.

Т/И поняла, что отучить «папочку» будет гораздо сложнее, чем сына. Да и, честно говоря, глядя на то, каким счастливым и спокойным становился Донхва после таких моментов, она не была уверена, что действительно хочет этого отучения. Его привязанность стала их маленьким, интимным секретом, который только сильнее связал их узами, более крепкими, чем просто брак.

Вечером того же дня, когда весь дом погрузился в тишину, Донхва лежал, обнимая Т/И и слушая её мерное сердцебиение.

– Знаешь, – сонно пробормотал он. – Я думаю, нам стоит подумать о втором ребенке через годик-другой.

Т/И приподнялась на локте, удивленно глядя на него.

– Почему вдруг такая спешка?

Донхва хитро прищурился и притянул её к себе для поцелуя.

– Потому что я не хочу, чтобы производство моего любимого напитка когда-либо прекращалось. Ты ведь не против побыть моей маленькой кормилицей подольше?

Т/И лишь рассмеялась, утыкаясь лицом в его плечо. Она знала, что с этим мужчиной её жизнь никогда не будет обычной, но именно такая «сладкая зависимость» делала их семью по-настоящему особенной. А Минхо? Что ж, Минхо рос крепким парнем, который точно знал: в этом доме последнее слово — и последняя капля — всегда остаются за папой.