Хз

Ветер Асгарда кусал лицо, но Хеймдалль даже не поморщился. Его внимание было сосредоточено не на горизонте, который он обязан был охранять, и не на Гулльтоппе, мерно переставлявшем копыта по радужному мосту. Всё его существо было обращено к небольшому свертку, надежно притянутому кожаными ремнями к его груди.

Эйре исполнилось шесть месяцев. Для асов это был лишь миг, но для Хеймдалля это время стало целой эпохой. Малышка спала, уткнувшись носом в его расшитый золотом доспех, и её мерное дыхание было для стража важнее, чем любой шепот Гьяллархорна.

– Тише, девочка моя, – прошептал он, когда Гулльтопп неловко качнулся. – Отец рядом.

Хеймдалль никогда не думал, что тишина может быть такой наполненной. За пять с лишним тысяч лет он слышал всё: ложь в сердцах смертных, коварство богов, скрежет зубов великанов. Но теперь он слышал только её — стук крошечного сердца, который заглушал весь остальной мир.

Его раздумья прервал тяжелый грохот. В небе над Асгардом сверкнула молния, и через мгновение на Биврест, едва не задев копыта зверя, приземлился Тор. От Громовержца за версту разило элем и сырым мясом.

– Всё патрулируешь, Хеймдалль? – пробасил Тор, вытирая бороду тыльной стороной ладони. – Гляжу, ты обзавелся живым щитом. Один до сих пор в ярости, ты в курсе?

Хеймдалль сузил зрачки, которые переливались всеми цветами радуги. Его дар позволял ему видеть намерения Тора — в них не было зла, только пьяное любопытство.

– Отойди на три шага, Тор, – холодным тоном произнес страж, крепче прижимая руку к свертку. – От тебя несет перегаром так, что у ребенка начнется мигрень. И это не щит. Это моя дочь.

Тор хмыкнул, но подчинился, отступив назад. Его взгляд смягчился, когда он заметил светлый пушок на голове младенца.

– Она похожа на тебя. Такая же заносчивая рожа, даже когда спит, – Тор усмехнулся и вдруг полез за пояс. – Труд постоянно спрашивает о ней. Моя девчонка хочет познакомиться с сестрой по оружию.

– Эйра не будет воином, – отрезал Хеймдалль. – Она будет в безопасности. Это всё, что ей нужно.

– В Асгарде нет безопасности, – раздался другой голос, от которого у Хеймдалля по спине пробежал холодок.

Из тени башни вышел Бальдур. Его движения были дергаными, а в глазах читалось безумие, порожденное вечной нечувствительностью. Он подошел ближе, игнорируя предупреждающий рык Гулльтоппа.

– Зачем тебе это, страж? – Бальдур наклонил голову, глядя на младенца как на диковинное насекомое. – Лишняя слабость. Одно движение — и твой мир рухнет. Ты ведь чувствуешь это, да? Страх. Я завидую тебе. Я бы хотел чувствовать хоть малую часть того ужаса, который ты испытываешь сейчас, глядя на меня.

Хеймдалль мгновенно обнажил меч, и кончик лезвия замер в дюйме от горла Бальдура.

– Еще один шаг, и я проверю, насколько глубоко мой клинок войдет в твою «бессмертную» шею, – прошипел Хеймдалль. – Мне плевать на проклятие Фрейи. Я найду способ причинить тебе боль, если ты хотя бы посмотришь на неё не так.

Бальдур расхохотался, его смех был сухим и неприятным.

– Все вы, отцы, одинаковы. Один одержим властью, ты — этой личинкой.

– Хватит! – Тор положил тяжелую руку на плечо Бальдура. – Оставь его. У Хеймдалля сегодня и так дел по горло.

Бальдур пожал плечами и, насвистывая, побрел в сторону дворца. Тор задержался на секунду, глядя на напряженного стража.

– Он прав в одном, друг. Всеотец не успокоится. Он видит в Эйре не ребенка, а отвлечение. Твою замену. Будь осторожен.

Когда они ушли, Хеймдалль наконец выдохнул. Он почувствовал, как Эйра зашевелилась. Она открыла глаза, и радужное сияние Бивреста в её зрачках вспыхнуло с новой силой. Она не плакала. Она смотрела на отца с тем же пониманием, которое было присуще ему самому. Она видела его тревогу.

– Всё хорошо, – он коснулся её щеки кончиком пальца. Кожа была нежной, как лепестки цветов из Ванахейма. – Мы уходим домой.

***

Покои Хеймдалля превратились в крепость. Он не доверял нянькам, считая их либо шпионами Одина, либо просто некомпетентными дурами. Каждая пеленка проверялась им лично, каждая порция молока пробовалась на вкус на предмет яда.

Вечером, когда золотое солнце Асгарда начало клониться к закату, в дверь постучали. Хеймдалль уже знал, кто это, еще до того, как гостья коснулась дерева.

– Входи, Труд, – произнес он, не оборачиваясь.

Дочь Тора вошла тихо, что было для неё редкостью. Она всегда восхищалась Хеймдаллем, его точностью и невозмутимостью. Но увидеть его с ребенком на руках было для неё шоком.

– Ой, она проснулась! – Труд подбежала к креслу, в котором сидел страж. – Можно мне... ну, подержать её?

– Нет, – отрезал Хеймдалль, но, увидев, как поникли плечи девочки, добавил чуть мягче: – Ты только с тренировки. От тебя пахнет сталью и потом. Эйра этого не любит.

Труд надулась, но тут же забыла об обиде, когда Эйра протянула к ней маленькую ручку.

– Смотри! Она тянется ко мне! Хеймдалль, она просто чудо. У неё глаза... как будто в них заключен весь мир.

– В них заключена вся её мощь, – гордо ответил отец. – Она видит правду, Труд. Даже в таком возрасте. Она чувствует, что ты добра к ней.

– Мой отец сказал, что Один вызывал тебя сегодня в тронный зал, – голос Труд стал серьезным. – Ты не пошел.

– Мне не о чем говорить с Всеотцом, пока он называет мою дочь «ошибкой планирования», – Хеймдалль прижал девочку ближе. – Он хочет, чтобы я стоял на посту вечно, не отвлекаясь ни на что. Но он забыл, что я вижу мысли. И я видел, как он сам смотрел на своих сыновей, когда те были малы. Он просто завидует, что у меня есть то, чего он сам лишился — искренность.

Труд присела на корточки рядом.

– Мой папа говорит, что он защитит вас, если Один решит что-то предпринять. Он любит тебя, хоть и называет занозой в заднице.

Хеймдалль едва заметно улыбнулся. Это была самая высокая похвала, которую можно было ожидать от Тора.

Внезапно воздух в комнате похолодал. Тень легла на пол, хотя свечи продолжали гореть. Хеймдалль мгновенно вскочил, задвигая Труд себе за спину. В дверях стоял Один.

Всеотец выглядел усталым, его единственный глаз внимательно изучал комнату. Он опирался на Гунгнир, и каждый стук наконечника об пол отдавался эхом в ушах Хеймдалля.

– Уйди, Труд, – не оборачиваясь, приказал Один.

Девочка бросила испуганный взгляд на Хеймдалля и поспешно выскользнула из комнаты.

– Значит, вот она, – Один подошел ближе. – Та, ради которой мой лучший страж готов пренебречь своими обязанностями.

– Мои обязанности выполняются в полном объеме, Всеотец, – голос Хеймдалля был подобен льду. – Мост под охраной. Враги не пройдут. А Эйра... она часть моей жизни.

– Она — уязвимость, – Один ткнул копьем в сторону ребенка. Ребенок в ответ лишь молча смотрел на бога, и её глаза на мгновение вспыхнули ярким фиолетовым светом. – Ты видишь её будущее, Хеймдалль? Ты ведь заглядывал туда?

Страж промолчал. Это была единственная вещь, которую он не мог сделать. Он видел будущее всех вокруг, но когда он пытался посмотреть на Эйру, он видел лишь ослепительный белый свет. Чистый лист.

– Я вижу только то, что она — моя дочь, – ответил он наконец. – И если ты решишь, что она мешает твоим планам, вспомни, кто охраняет единственный вход в твое королевство.

Один замер. Угроза была явной. Страж Бивреста никогда раньше не осмеливался говорить в таком тоне.

– Ты готов предать Асгард ради... этого? – Один усмехнулся, но в его глазе не было веселья.

– Я готов сжечь Асгард, если это потребуется, чтобы она была жива, – честно ответил Хеймдалль.

Один долго смотрел на него, а затем медленно повернулся.

– Ты стал слишком похож на людей, Хеймдалль. Это тебя и погубит. Но пока... пусть растет. Посмотрим, какую правду она принесет в этот мир.

Когда Всеотец ушел, Хеймдалль почувствовал, как его руки дрожат. Он опустился обратно в кресло и посмотрел на Эйру. Малышка зевнула и схватила его за указательный палец своими крошечными, но на удивление сильными пальцами.

– Мы справимся, – прошептал он, целуя её в светлую макушку. – Пусть они боятся. Пусть они строят заговоры. Пока я дышу, ни одна тень не коснется тебя.

Он знал, что впереди война. Знал, что Один не забудет этого разговора. Но сейчас, в тишине своих покоев, слушая дыхание дочери, Хеймдалль впервые за пять тысяч лет чувствовал, что его жизнь наконец-то обрела смысл. Он не просто страж богов. Он — отец. И эта роль была куда важнее любой короны или священного долга.

Эйра снова закрыла глаза, засыпая под мерный стук сердца своего защитника. В ту ночь радужный мост сиял особенно ярко, словно сам Биврест признавал новую хозяйку своих цветов. Хеймдалль сидел неподвижно до самого рассвета, охраняя самый ценный клад во всех девяти мирах.