Хз

После пяти с половиной тысяч лет жизни в Асгарде чувства притупляются. Хеймдалль знал это лучше любого другого аса. Его дар — или его проклятие — заставлял его видеть не только движение тел, но и движение душ, слышать не только слова, но и потаенные, гнилые намерения. Он видел всё: как рождаются и умирают звезды, как Один плетет свои бесконечные интриги, как Бальдр медленно сходит с ума от собственного бессмертия и отсутствия боли. Мир стал для него предсказуемой шахматной доской, где каждый ход был известен наперед.

Ему не нужна была жена. Хеймдалль слишком хорошо читал женщин, чтобы желать разделить с кем-то ложе на постоянной основе. Он видел их тщеславие, их жажду власти или их страх перед его пронзительным взором. Но внутри него, где-то под золотым панцирем, росла пустота, которую не могли заполнить ни верная служба, ни вино, ни битвы. Он хотел не замену жизни, а продолжение. Маленький сверток, чистый разум, который еще не научился лгать.

Один был в ярости, когда узнал о затее своего стража.

– Ты — мои глаза, Хеймдалль! – Всеотец расхаживал по тронному залу, постукивая Гунгниром о каменные плиты. – Тебе нужно следить за границами миров, а не менять пеленки. Ребенок — это слабость. Это отвлекающий маневр судьбы.

– Это моя воля, Всеотец, – спокойно ответил Хеймдалль, не отводя взгляда. – Моя бдительность не притупится. Напротив, мне будет что защищать с удвоенной силой.

Он нашел ту, что согласилась. Алчная дева из числа простых асов, чье сердце билось лишь в ритме золотых монет. Ей не нужен был ребенок, ей нужно было богатство, и Хеймдалль дал ей столько золота и камней, что хватило бы на покупку небольшого поселения в Мидгарде.

Весь срок он был одержим. Он сам выбирал лучшую дичь, сам следил за тем, чтобы в покоях всегда было тепло и чисто. Он не доверял слугам. Его чувства были обострены до предела: он слышал, как бьется второе, крошечное сердце внутри женщины, и этот ритм стал для него важнее, чем шум ветра в ветвях Иггдрасиля.

Роды были долгими и мучительными. Повитуха суетилась, вытирая пот со лба, и шептала, что плод идет тяжело. Хеймдалль стоял в тени, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. Он видел намерения смерти, кружившей рядом, и своим присутствием, своей волей отгонял ее прочь.

Когда раздался первый, тонкий крик, мир для Хеймдалля изменился навсегда.

– Девочка, – выдохнула помощница, собираясь обернуть младенца в ткань.

Хеймдалль шагнул вперед, отстраняя женщину. Он взял дочь на руки. Она была крошечной, с мягким светлым пушком на голове. Но когда малышка открыла глаза, Хеймдалль замер. В ее зрачках не было обычной синевы асов. Там переливался Биврест — живой, пульсирующий свет всех девяти миров, то самое радужное сияние, которое он охранял веками.

– Эйра, – прошептал он, и его голос, обычно резкий и насмешливый, дрогнул.

Первые месяцы превратились в добровольное заточение. Хеймдалль не подпускал к дверям никого. Даже Бальдр, решивший из любопытства заглянуть к «счастливому отцу», был встречен обнаженным клинком и таким взглядом, что предпочел ретироваться, бормоча проклятия. Хеймдалль боялся инфекций, боялся злых глаз, боялся Одина, чье безумие становилось всё более непредсказуемым.

Когда Эйре исполнилось шесть месяцев, Хеймдалль понял, что не может оставлять ее даже под присмотром самых верных служанок. Его паранойя, взращенная годами чтения чужих мыслей, не знала границ.

Он сам изготовил из прочной кожи и шелка специальную перевязь. Теперь, когда он патрулировал окрестности Асгарда на своем верном звере, Гулльтоппре, маленькая Эйра всегда была прижата к его груди.

– Смотри, маленькая, – говорил он ей, когда они пролетали над золотыми лесами. – Это наш дом. И пока я жив, ни одна тень не коснется тебя.

Девочка не боялась высоты. Она смеялась, когда ветер трепал ее светлые волосы, и тянула ручки к радужному сиянию моста. Она была его зеркальным отражением — такая же гордая посадка головы, тот же внимательный, пронзительный взгляд, который, казалось, видел людей насквозь.

Прошло шесть лет.

Эйра росла в тени отцовской строгости, но окруженная его безграничной, почти болезненной любовью. Хеймдалль учил ее читать мысли по жестам, учил слышать шепот трав и чувствовать приближение чужаков. Но, несмотря на всё это, она оставалась ребенком.

Ее единственной и лучшей подругой стала Труд, дочь Тора. Труд была на несколько лет старше, шумная, сильная и прямолинейная, она была единственной, кого Хеймдалль милостиво допускал к играм с дочерью. Возможно, потому, что мысли Труд были просты как наковальня — в них не было двойного дна.

В тот день солнце Асгарда заливало тренировочную площадку ярким светом. Хеймдалль только что закончил доклад Одину и собирался вернуться к своим обязанностям у моста.

– Папа! Папа, постой! – Звонкий голос Эйры заставил его остановиться.

Она бежала к нему по траве, а за ней, тяжело дыша, поспевала Труд, таща на плече деревянный тренировочный меч.

– Папа, ты обещал! – Эйра вцепилась в его позолоченные набедренники, задрав голову. Ее радужные глаза сияли от возбуждения. – Ты обещал, что сегодня мы поедем к водопадам на Гулльтоппре! Труд тоже хочет посмотреть!

Хеймдалль взглянул на Труд. Та выпрямилась, стараясь выглядеть серьезной, как ее отец Тор перед битвой.

– Дядя Хеймдалль, я буду следить, чтобы она не свалилась, честно! – выпалила Труд.

– Ты едва сама на ногах стоишь после тренировки с Сиф, – сухо заметил Хеймдалль, но в уголках его губ промелькнула тень улыбки. – Твой отец знает, где ты?

– Он в чертогах с Бальдром, – Труд поморщилась. – Дедушка Один снова заставил их спорить о пророчествах. Там скучно и пахнет старым пергаментом.

Хеймдалль нахмурился. Бальдр в последнее время стал совсем неуправляемым, а Один всё чаще погружался в свои алхимические бредни. Оставлять девочек в чертогах было не самой лучшей идеей.

– Хорошо, – Хеймдалль свистнул, и из тени деревьев величественно вышел Гулльтоппр. – Но только до заката. Эйра, ты сидишь впереди меня. Труд — сзади, и держись крепче, если не хочешь проверить, насколько твердые в Асгарде скалы.

– Ура! – Эйра подпрыгнула и бросилась к зверю.

Хеймдалль подхватил ее на лету, легко усаживая в седло. Он всегда поражался тому, какой легкой она была, несмотря на то, что в ней уже просыпалась сила асов.

Они летели над долиной, и Эйра раскинула руки, словно пытаясь обнять весь мир. Хеймдалль чувствовал ее радость — она была чистой, без примеси страха или корысти. Это было единственное чувство, которое он никогда не уставал «читать».

– Смотри, Труд! – кричала Эйра, указывая вниз, где среди скал пенилась река. – Там рыбы прыгают! Папа, а можно мне когда-нибудь самой управлять Гулльтоппром?

– Когда твои ноги будут доставать до стремян, – ответил он, прижимая ее к себе одной рукой. – И когда ты научишься чувствовать его намерения раньше, чем он решит повернуть.

– Я уже чувствую! – гордо заявила девочка. – Он хочет яблоко. И еще он хочет укусить Труд за плащ, потому что она слишком громко сопит.

Труд сзади возмущенно охнула, а Хеймдалль негромко рассмеялся. Способности Эйры развивались быстрее, чем он ожидал. Она не просто видела — она сопереживала.

Когда они приземлились у края величественного водопада, брызги которого создавали в воздухе маленькие радуги, девочки тут же умчались к воде. Хеймдалль остался стоять у Гулльтоппра, внимательно сканируя окрестности. Его слух улавливал каждый шорох.

Внезапно воздух за спиной стал холодным и тяжелым. Хеймдалль даже не обернулся — он знал этот запах тлена и безумия.

– Какая идиллия, – раздался вкрадчивый голос Бальдра. – Страж Асгарда играет в заботливого отца. Кто бы мог подумать, что у самого холодного ублюдка в этих мирах есть сердце.

Бальдр вышел из-за скал. Его глаза были красными от бессонницы, а движения — дергаными. За ним медленной походкой шел Один, опираясь на свой посох.

– Хеймдалль, – произнес Всеотец, и в его голосе не было тепла. – Ты тратишь время на пустяки. Девочка растет. Она — твоя кровь, а значит, она принадлежит Асгарду. Я нашел для нее применение в моих новых изысканиях. Ее глаза... они видят пути, которые скрыты даже от меня.

Хеймдалль медленно повернулся, заслоняя собой тропинку, ведущую к воде, где играли дети. Его рука легла на рукоять Хофуда.

– Она не инструмент, Один, – его голос был тихим, как предгрозовое затишье. – И она не принадлежит тебе.

– Ты забываешься, страж! – выкрикнул Бальдр, делая шаг вперед. – Всё здесь принадлежит Всеотцу! И эта девчонка — лишь побочный продукт твоей скуки. Дай мне посмотреть на нее поближе. Говорят, она видит правду. Пусть посмотрит на меня и скажет, когда закончится моя пустота!

– Назад, Бальдр, – предупредил Хеймдалль. – Твое безумие — твоя проблема. Не приближайся к моей дочери.

В этот момент из-за кустов выбежала Эйра, преследуемая Труд. Она замерла, увидев незваных гостей. Радужное сияние в ее глазах вспыхнуло ярче. Она посмотрела на Бальдра, и ее лицо исказилось от боли.

– Тебе очень больно внутри, – тихо сказала она, обращаясь к бессмертному богу. – Ты словно заперт в ледяной клетке, где нет звуков. Ты хочешь, чтобы всё сгорело, лишь бы почувствовать хоть каплю тепла.

Бальдр замер. На мгновение на его лице отразился подлинный ужас, смешанный с яростью. Никто не смел говорить ему правду в лицо так просто.

– Замолчи! – взревел он, замахиваясь.

Хеймдалль оказался рядом быстрее, чем Бальдр успел опустить руку. Он перехватил запястье бога, и кости Бальдра хрустнули в его хватке.

– Еще один жест в ее сторону, – прошипел Хеймдалль, глядя Бальдру прямо в зрачки, – и я найду способ заставить тебя чувствовать боль. Я буду резать тебя по кусочку вечность, пока ты не взмолишься о смерти, которую не сможешь получить.

Один глухо постучал посохом о землю.

– Довольно. Хеймдалль, ты слишком привязался. Это сделает тебя уязвимым. Но... девочка действительно видит.

Всеотец посмотрел на Эйру, и та не отвела взгляда. Она смотрела на верховного бога Асгарда не с почтением, а с глубоким, недетским сочувствием, которое разозлило Одина больше, чем любой вызов.

– Уходим, – бросил Один Бальдру. – У нас есть дела важнее, чем споры с пастухом.

Когда они исчезли в золотом вихре перемещения, Хеймдалль почувствовал, как дрожат руки Эйры, обхватившие его ногу. Труд стояла рядом, бледная и напуганная, сжимая свой деревянный меч.

– Папа... – прошептала Эйра. – Тот дедушка с одним глазом... он очень злой?

Хеймдалль присел перед ней на корточки, взяв ее маленькое лицо в свои ладони. Он видел, как в ее глазах-биврестах медленно успокаивается буря.

– Он просто очень старый и очень боится потерять то, что имеет, – ответил он правду. – Но тебе не нужно о нем думать.

– Я не боюсь, – вдруг твердо сказала девочка. – Потому что ты всегда увидишь, если они захотят вернуться. Правда?

– Всегда, – пообещал Хеймдалль.

Он поднялся и посмотрел на Труд, которая всё еще пребывала в шоке.

– Труд, иди сюда. Нам пора возвращаться. И... – он помедлил. – Не говори отцу о том, что здесь произошло. У Тора и так хватает забот с братом.

– Я могила, дядя Хеймдалль! – Труд быстро закивала.

Они снова поднялись в небо на Гулльтоппре. Хеймдалль чувствовал, как Эйра прижалась щекой к его доспеху и вскоре уснула, укачанная мерным бегом зверя.

Он смотрел на заходящее солнце Асгарда и понимал, что мир, который он знал пять тысяч лет, окончательно рухнул. Теперь его миром была эта маленькая девочка с радужными глазами. И ради того, чтобы она могла смеяться и гулять с подругой, он был готов пойти против Одина, против судьбы и против самой смерти.

Потому что Хеймдалль, страж богов, наконец-то нашел то, что стоило охранять по-настоящему.