Я и ти

В доме Пака Чимина всегда пахло одинаково: дорогим парфюмом, терпким антиквариатом и едва уловимым ароматом свежесрезанных лилий, которые он приказывал менять каждое утро. Для внешнего мира этот дом был крепостью, обителью человека, чьё имя произносили с опаской. Чимин в свои тридцать лет обладал репутацией человека холодного, расчётливого и способного на крайнюю жестокость, если дело касалось его интересов. Но внутри этих стен, за тяжёлыми дубовыми дверями, его маска осыпалась пеплом, стоило ему увидеть Чонгука.

Шестнадцатилетний Чонгук сидел на подоконнике в большой гостиной, подтянув колени к груди. На нём была безразмерная белая толстовка, которая делала его ещё более хрупким и маленьким. Он смотрел на то, как сумерки медленно поглощают сад, и вздрагивал от каждого шороха.

Звук открывающейся входной двери заставил его сердце пропустить удар. Тяжёлые шаги в коридоре были слишком знакомыми. Чонгук не шелохнулся, даже когда дверь в гостиную распахнулась, и в комнату вошёл Чимин.

– Почему ты сидишь в темноте, Гуки? – Голос Чимина, обычно режущий, как сталь, сейчас звучал мягко, почти убаюкивающе.

Он подошёл ближе, не снимая пальто, и положил руку на плечо племянника. Чонгук едва заметно вздрогнул, но не отстранился. Он знал, что побег или холодность только расстроят дядю, а расстроенный Чимин был опаснее любого зверя.

– Я просто задумался, – тихо ответил Чонгук, не поднимая глаз. – Ты сегодня поздно.

Чимин усмехнулся, его пальцы нежно скользнули по шее мальчика, заставляя того затаить дыхание.

– Были дела, которые требовали моего личного присутствия. Кое-кто забыл о своём месте, – в голосе мужчины на мгновение промелькнула та самая ледяная ярость, от которой у подчинённых подкашивались ноги. Но он тут же смягчился. – Но теперь я здесь. Ты ужинал?

– Я не очень голоден.

– Это не ответ, – Чимин сел рядом на подоконник, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Чонгука. – Ты бледный. Тебе нужно больше есть и меньше думать о вещах, которые тебя не касаются.

Он взял Чонгука за подбородок, заставляя того посмотреть на себя. В глазах Чимина горел странный, лихорадочный огонь – смесь одержимости и болезненной нежности. Для него Чонгук был не просто родственником, не просто ребёнком, оставшимся на его попечении. Он был единственным чистым существом в его грязном мире, единственным сокровищем, которое он не собирался делить ни с кем.

– Посмотри на меня, – скомандовал Чимин. – Ты плакал сегодня?

– Нет, – соврал Чонгук, хотя покрасневшие веки выдавали его с головой.

– Ложь, – Чимин большим пальцем провёл по нижней губе племянника. – Опять из-за тех книг? Или тебе снова одиноко? Я ведь говорил, что скоро мы уедем на побережье. Только ты и я. Никаких школ, никаких посторонних людей.

– Дядя, я... – Чонгук запнулся, чувствуя, как в горле встаёт ком. – Мне не хватает общения. Все ребята в моём возрасте...

Рука Чимина на его шее внезапно сжалась чуть сильнее, чем следовало. Не больно, но ощутимо – как предупреждение.

– Тебе не нужны «все ребята», Чонгук-и. Они испортят тебя. Они грубые, глупые и не смогут оценить твою хрупкость так, как я. Разве тебе мало моей заботы? Разве я не даю тебе всё, что ты попросишь?

– Да, но...

– Никаких «но», – Чимин притянул его к себе, заставляя уткнуться лбом в своё плечо. – Ты – моё сердце. Каждое твоё слово, каждый вздох принадлежат мне. Я защищаю тебя от мира, который только и ждёт возможности сломать тебя. Ты ведь понимаешь это?

Чонгук закрыл глаза. Он чувствовал запах дорогого одеколона и едва уловимый металлический запах – запах крови, который Чимин, вероятно, не успел полностью смыть с рук после своих «дел». Это сочетание вызывало у мальчика тошноту и одновременно странное, извращённое чувство безопасности. В этом доме он был заперт, лишён воли и будущего, но здесь его любили так сильно, что это пугало больше, чем любая ненависть.

– Понимаю, – прошептал Чонгук.

– Хороший мальчик, – Чимин поцеловал его в макушку, вдыхая запах волос. – Иди в свою комнату. Я переоденусь и приду к тебе. Мы почитаем.

Чонгук послушно спрыгнул с подоконника. Его движения были скованными, словно у марионетки, у которой запутались нити. Он направился к двери, но голос Чимина остановил его у самого порога.

– И Чонгук?

Мальчик обернулся. Чимин стоял в тени, и только его глаза неестественно блестели в лунном свете, пробивающемся сквозь окно.

– Никогда не думай, что за пределами этого дома тебе будет лучше. Там нет ничего, кроме боли. Весь мир жесток, и только здесь ты в безопасности. Пока ты со мной, никто не посмеет даже взглянуть на тебя неправильно.

– Я знаю, дядя, – ответил Чонгук, чувствуя, как невидимые стены комнаты сжимаются вокруг него.

Он вышел в коридор, стараясь дышать ровнее. Поднимаясь по лестнице, он коснулся пальцами шеи в том месте, где её только что сжимала рука Чимина. Там остался жар, который не проходил.

В своей комнате Чонгук сел на кровать. Здесь всё было устроено по его вкусу – или по тому, что Чимин считал его вкусом. Мягкие ковры, пастельные тона, полки, заставленные редкими изданиями книг. Золотая клетка, из которой не было выхода.

Через пятнадцать минут дверь тихо скрипнула. Чимин вошёл, уже переодетый в домашний шёлковый халат. Он выглядел расслабленным, почти домашним, если бы не этот тяжёлый, властный взгляд, который никогда не покидал его.

– О чём хочешь почитать сегодня? – спросил он, присаживаясь на край кровати и жестом приглашая Чонгука сесть рядом.

– Может быть, что-нибудь из классики? – предложил Чонгук, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Чимин взял с тумбочки книгу, которую Чонгук читал днём, и открыл её на середине. Он начал читать вслух. Его голос был глубоким, бархатистым, он обволакивал комнату, создавая иллюзию мира и покоя. Чонгук положил голову на плечо дяди, слушая ритмичное чтение и чувствуя, как рука мужчины легла ему на талию, притягивая ближе.

Это была любовь, превращённая в яд. Забота, ставшая цепями. Чонгук знал, что Чимин уничтожит любого, кто причинит ему вред, но он также знал, что самым опасным человеком в его жизни был сам Чимин.

– Ты дрожишь, – прервался Чимин, закрывая книгу. – Тебе холодно?

– Немного, – соврал Чонгук.

Чимин отложил книгу и обнял его обеими руками, заключая в тесные, почти удушающие объятия.

– Я согрею тебя. Я всегда буду рядом, чтобы согреть тебя, Гуки. Ты ведь никогда не оставишь меня?

Вопрос прозвучал не как просьба, а как приговор. В нём слышалась скрытая угроза, обещание того, что побег невозможен. Чимин не просто любил его – он владел им, каждой клеткой его тела, каждой его мыслью.

– Не оставлю, – выдохнул Чонгук в изгиб его шеи.

– Обещаешь? – Чимин отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. Его лицо было совсем близко, и Чонгук видел в его зрачках своё собственное отражение – маленькое, испуганное и бесконечно одинокое.

– Обещаю.

Чимин улыбнулся – искренне, тепло, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую Чонгук когда-либо видел. В этой улыбке была абсолютная уверенность в своей власти.

– Ты моё единственное спасение, Чонгук-и. В этом мире полном грязи, ты – моя чистота. И я сделаю всё, чтобы ты оставался таким навсегда. Даже если мне придётся сжечь весь мир дотла.

Он снова прижал мальчика к себе, и Чонгук закрыл глаза, позволяя тьме и тишине дома поглотить их обоих. Он был слишком добр, слишком нежен для этого жестокого человека, но именно эта нежность и привязала Чимина к нему мёртвой хваткой. В этой комнате, среди запаха лилий и дорогого шёлка, время остановилось, фиксируя их в этом болезненном, неправильном моменте навсегда.

За окном начинался дождь, капли стучали по стеклу, словно кто-то пытался пробраться внутрь. Но Чонгук знал: никто не придёт. Никто не спасёт его из этой шёлковой клетки, потому что ключ от неё был в руках человека, который любил его больше жизни и ненавидел весь остальной мир.

– Спи, – прошептал Чимин, перебирая пальцами волосы племянника. – Я буду здесь, когда ты проснёшься. Я всегда буду здесь.

И Чонгук заснул, чувствуя на своих губах прикосновение, которое было одновременно благословением и проклятием, окончательно стирая грань между любовью и безумием.