Шелк мантии

Коридоры Хогвартса, некогда пропитанные напряжением и эхом бесконечных дуэлей, заметно изменились. Вражда между Слизерином и Гриффиндором постепенно угасла, сменившись странным, но вполне рабочим перемирием. После войны замок словно вздохнул с облегчением, и даже самые заядлые противники научились сосуществовать, не выхватывая палочки при каждом удобном случае. Однако даже в этой новой реальности существовали пары, которые продолжали привлекать к себе всё внимание, напоминая остальным, что Слизерин — это не просто факультет, а состояние души.

Вечернее солнце заливало золотом коридор, ведущий к кабинету старост, превращая пылинки в воздухе в крошечные искры. Из-за поворота показалась фигура Дарьи Морган. Девушка шла чеканным шагом, её мантия Слизерина развевалась за спиной, как знамя. Она была воплощением аристократичной строгости: идеально отглаженная форма, ни единого выбившегося локона в сложной прическе и взгляд, способный заморозить Мерлина.

Остановившись у массивных дверей, она скрестила руки под слегка пышной грудью и, высоко вскинув подбородок, обернулась к своему спутнику, который явно не разделял её тяги к пунктуальности.

– Нотт, шевели своими ногами, – скомандовала она холодным, властным тоном, в котором, впрочем, угадывались нотки скрытого нетерпения. – Мы не должны опаздывать на собрание старост. Мы — старосты Слизерина, и наш долг — быть образцом собранности, а не плестись в хвосте.

Теодор Нотт, неспешно следовавший за ней с видом человека, которому принадлежит весь этот замок, лишь одарил девушку своей фирменной нахальной ухмылкой. От этой улыбки у многих студенток младших курсов подкашивались ноги, но на Дарью она действовала иначе — заставляла её глаза вспыхивать опасным огнем.

Тео ускорился, в два широких шага поравнявшись с ней. Он наклонился к её уху, понизив голос до бархатного, почти интимного шепота, который заставил бы покраснеть даже портреты на стенах.

– Как скажете, моя принцесса. Для вас я готов бежать даже на край света, если того потребует протокол. Но признайтесь, Морган, вам просто нравится командовать мной на глазах у всей школы.

Дарья лишь фыркнула, хотя кончики её ушей едва заметно порозовели. Она поправила воротничок его мантии — жест, который выглядел скорее как клеймение собственности, чем как проявление заботы.

На повороте они столкнулись с Гарри Поттером и Гермионой Грейнджер. Гарри на мгновение замер, наблюдая за этой сценой. За годы учебы он привык к дисциплине Гермионы — своей со-старосты, чья педантичность была известна всему факультету. Гриффиндорцы работали слаженно, как механизм, но то, как взаимодействовали эти двое слизеринцев, разительно отличалось от их сугубо деловых, почти братских отношений.

– Опять опаздываете, Нотт? – с лёгкой иронией заметила Гермиона, поправляя значок старосты. Она держала в руках увесистую стопку пергаментов, готовая к долгому обсуждению графиков патрулирования.

– Мы были заняты поддержанием репутации факультета, Грейнджер, – отрезала Дарья, метнув в сторону Гермионы быстрый, цепкий взгляд.

В этом взгляде не было вражды — война научила их уважать друг друга. Это было чисто профессиональное соперничество. Однако Дарья зорко следила за тем, чтобы никто — даже «золотая девочка» Гриффиндора — не приближался к Теодору слишком близко.

– Репутация Слизерина требует определенных жертв во времени, – добавил Тео, подмигнув Гарри. – Например, идеальный узел галстука занимает не меньше десяти минут.

Гарри тихо усмехнулся. Он заметил, как Теодор, несмотря на свой расслабленный вид, мгновенно напрягся. Мимо них прошел высокий когтевранец, который задержал взгляд на Дарье чуть дольше, чем того требовали приличия. Парень явно оценил и её статную фигуру, и ледяную красоту.

Реакция Нотта была мгновенной. Его рука машинально сжалась в кулак, а плечи расправились, перегораживая обзор случайному прохожему. В глазах Теодора промелькнуло нечто первобытное, хищное. Он не произнес ни слова, но его аура стала настолько тяжелой, что когтевранец поспешил отвести взгляд и прибавить шагу.

Дарья, заметив это, даже не улыбнулась, но в её осанке появилось еще больше самодовольства. Впрочем, она тоже не осталась в долгу. Из-за колонны выглянула группа младшекурсниц Гриффиндора, и одна из них, самая смелая, хихикнула, глядя на Нотта, и что-то прошептала подругам, указывая на его растрепанные кудри.

Морган среагировала изящно и беспощадно. Едва заметным движением палочки, скрытой в рукаве, она шепнула заклинание. В ту же секунду волосы хихикающей девчонки взметнулись вверх и мгновенно спутались, превратившись в некое подобие огромного птичьего гнезда с торчащими в разные стороны прутьями.

– Ой! Что это?! – вскрикнула девочка, хватаясь за голову.

– Тебе стоит больше внимания уделять учебе, а не чужим старостам, милочка, – не оборачиваясь, бросила Дарья. – Иначе к экзаменам у тебя в голове будет такой же беспорядок, как и на ней.

Теодор, видевший всю сцену от начала до конца, не выдержал и негромко рассмеялся.

– Ты неисправима, Дарья, – пробормотал он, и его глаза блеснули искренним довольством. Ему льстила эта яростная защита границ.

– И ты тоже, Тео, – парировала она, возвращая палочку на место и не теряя своего величественного вида. – Кто-то же должен следить за тем, чтобы мусор не прилипал к породистым мантиям.

Гарри переглянулся с Гермионой. Между ними, старостами Гриффиндора, царил полный штиль. Грейнджер могла отчитать Поттера за невыполненный отчет, Гарри мог подшутить над её страстью к библиотеке, но это была дружба, выкованная в огне. Глядя же на Нотта и Морган, Поттер невольно подумал, что в этой яростной, почти собственнической страсти было что-то по-настоящему слизеринское. Это не было просто любовью — это было желание обладать своим сокровищем так, чтобы ни у кого в радиусе мили не возникло даже мысли на него претендовать.

– Идемте, – скомандовал Гарри, стараясь скрыть улыбку и жестом приглашая всех войти в кабинет. – Если мы все опоздаем, профессор Макгонагалл не будет разбираться, чья именно любовь к эффектным выходам задержала собрание. Она просто назначит нам всем отработки, и боюсь, Нотт, твой галстук пострадает при чистке котлов.

– Котлы — это слишком прозаично, Поттер, – отозвался Тео, пропуская Дарью вперед.

Когда они входили в кабинет, Теодор на мгновение положил ладонь на талию Дарьи. Это было короткое, почти мимолетное касание, но в нем читалось всё: и нежность, и предупреждение миру, и абсолютная уверенность.

Дарья лишь гордо вскинула голову. Она не взглянула на остальных старост, её внимание было сосредоточено на предстоящих делах, но она кожей чувствовала уверенный шаг Теодора за спиной. Его внимание — как и всегда — было приковано только к ней, и в стенах Хогвартса не было силы, способной это изменить.

Они заняли свои места за длинным столом. Гермиона начала раскладывать бумаги, Гарри что-то помечал в блокноте, но атмосфера в комнате уже изменилась. Слизеринцы принесли с собой шлейф напряжения и скрытой силы.

– Итак, первый пункт повестки, – начала Гермиона, строго глядя на Нотта, который увлеченно рассматривал кольца на пальцах Дарьи, словно видел их впервые. – Жалобы на шум в подземельях после отбоя.

– Это не шум, Грейнджер, – лениво отозвался Тео, не поднимая глаз. – Это жизнь. Тебе стоит попробовать как-нибудь.

– Если под «жизнью» ты подразумеваешь незаконные дегустации сливочного пива, то у меня для тебя плохие новости, – вмешался Гарри.

Дарья Морган слегка постучала кончиками пальцев по столу, привлекая внимание.

– Мы разберемся с этим внутри факультета. Слизерин сам решает свои проблемы. Нотт проследит за тем, чтобы «жизнь» стала тише, не так ли, Теодор?

Она посмотрела на него — в упор, требовательно и в то же время с затаенной гордостью. Теодор склонил голову в шутливом поклоне.

– Разумеется. Твое слово для меня — закон. По крайней мере, до тех пор, пока мы в этом кабинете.

Гермиона вздохнула и закатила глаза, но на её губах промелькнула тень понимания. В этом новом Хогвартсе, где старые стены еще помнили боль, такая странная, колючая и собственническая привязанность была своего рода щитом.

Собрание продолжалось, за окнами сгущались сумерки, а в кабинете старост под мерный голос Грейнджер два слизеринца продолжали свою безмолвную игру — игру в преданность, власть и обладание, которую понимали только они двое. И пока рука Теодора находилась в опасной близости от руки Дарьи под столом, мир казался им вполне упорядоченным местом.