Запретная любовь

Старый автобус, дребезжа на каждой кочке, наконец остановился у поворота на элитный поселок. Аня Чижова вышла на обочину, придерживая рукой лямку старой спортивной сумки — это было всё, что ей позволили забрать из дома «родители». Дядя Олег накануне просто выставил её чемодан за дверь, а тетя Вера лишь поджала губы, добавив, что кормить «чужой рот» они больше не обязаны. Восемнадцать исполнилось — значит, взрослая.

Аня поправила выбившуюся кудрявую прядь и пошла по асфальтированной дороге, вдыхая густой аромат соснового леса. Сердце колотилось где-то в горле. Подруга Катя совершила почти чудо, найдя эту вакансию: домработница с проживанием в богатом доме. Для Ани, которая привыкла к окрикам, вечной нехватке денег и холодному взгляду приемной матери, это был шанс не оказаться на улице.

Когда за поворотом показался особняк Волковых, Аня замерла. Она видела такое только по телевизору или издалека, когда их возили на экскурсии из детдома. Огромный дом из светлого камня с панорамными окнами и коваными воротами казался декорацией к фильму.

– Ого... – прошептала она, невольно поправляя простую ситцевую юбку.

Она нажала на кнопку домофона, и через минуту тяжелая калитка щелкнула. На пороге дома её встретила высокая, подтянутая женщина с безупречной укладкой. Это была Лариса Семеновна — хозяйка дома и, как поняла Аня, человек, от которого теперь зависела её жизнь.

– Проходи, Анна, не стой на пороге, – голос женщины был спокойным, но властным. – Разувайся здесь. Тапочки в шкафу слева.

Аня послушно скинула поношенные кеды, стараясь не смотреть на свои дырявые носки, которые она тщательно заштопала утром. Дом внутри поражал еще больше: мраморные полы, запах дорогого парфюма и идеальная чистота.

– Итак, – Лариса Семеновна провела её в просторную кухню-столовую. – Твои обязанности просты, но я требую их безукоризненного выполнения. Сухая и влажная уборка каждое утро, стирка, глажка. Готовить нужно будет в основном завтраки и ужины, когда мы с мужем здесь. Мы люди занятые, бизнес требует постоянного присутствия в городе, так что большую часть времени ты будешь здесь одна. Или... – она на секунду запнулась. – Или с моим сыном, Глебом.

Аня кивнула, стараясь запомнить каждое слово.

– Расскажи о себе, – Лариса Семеновна присела на край стула, рассматривая девушку. – Почему такая молодая идет в прислуги?

Аня опустила глаза, теребя край кофты. Скрывать было нечего, да и врать она не умела.

– Я из детдома, – тихо начала она. – В семь лет меня взяли в семью... Дядя Олег и тетя Вера. Но неделю назад мне исполнилось восемнадцать, и они сказали, что я больше не их забота. Я умею всё: и готовить, и убирать, я в их доме всё делала. Пожалуйста, я очень трудолюбивая.

Лариса Семеновна внимательно посмотрела на её кудрявые волосы, на чистые, хоть и недорогие вещи, и в её взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на жалость.

– Хорошо, Анна. Испытательный срок — неделя. Твоя комната на цокольном этаже, там есть всё необходимое. Веди себя тихо, в хозяйские спальни без надобности не заходи. И самое главное: если приедет Глеб, старайся не попадаться ему под руку. У него... непростой период.

***

Первые три дня прошли как в тумане. Аня вставала в шесть утра, чистила, мыла, натирала до блеска и без того чистые поверхности. Хозяева уезжали рано, и она оставалась в огромном доме одна. Ей казалось, что она попала в сказку, где за работу её не бьют по рукам и не попрекают каждым куском хлеба.

На четвертый вечер, когда на улице разразилась гроза, тишину дома нарушил рев мотора. К крыльцу подлетел черный матовый внедорожник. Аня, которая в этот момент протирала пыль в холле, вздрогнула.

Дверь распахнулась с грохотом. В дом вошел парень. Он был высоким, широкоплечим, в черной толстовке с накинутым капюшоном. С его одежды стекала вода, оставляя грязные лужи на светлом мраморе, который Аня только что вымыла.

– Мам? – крикнул он, не оборачиваясь.

– Их нет, – едва слышно отозвалась Аня, сжимая в руках тряпку. – Лариса Семеновна и Виктор Павлович будут только завтра.

Парень медленно обернулся. Капюшон сполз, открывая резкие, словно высеченные из камня черты лица. Короткая стрижка, холодные серые глаза и небольшая ссадина над бровью. На шее виднелся край татуировки, уходящей под одежду. Это был Глеб.

Он окинул её равнодушным, тяжелым взглядом, от которого у Ани мурашки пробежали по коже.

– Ты еще кто такая? – его голос был низким и хриплым.

– Я... я новая помощница, Аня, – она попыталась улыбнуться, но под его взором улыбка вышла жалкой.

Глеб ничего не ответил. Он прошел мимо, обдав её запахом дождя, дорогого табака и чего-то еще, что Аня определила как «опасность». Он даже не снял обувь, оставляя грязные следы через весь холл.

– Простите, – окликнула она его, сама пугаясь своей смелости. – Глеб, я только что помыла пол. Пожалуйста, снимите кроссовки.

Парень замер на первой ступеньке лестницы. Он медленно повернул голову, и Ане показалось, что воздух в помещении стал ледяным.

– Ты мне условия ставить будешь? – спросил он почти шепотом.

– Нет, просто... это моя работа, – Аня почувствовала, как краснеют щеки. – Мне несложно перемыть, но на улице грязно.

Глеб посмотрел на свои грязные кроссовки, затем снова на неё. В его глазах не было злости, там была какая-то выжженная пустота.

– Принеси мне лед. В комнату. Живо, – бросил он и скрылся на втором этаже.

Аня выдохнула. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. «Боксер», – вспомнила она слова Кати. Холодный, неэмоциональный и очень злой на весь мир.

Она быстро насыпала лед в полиэтиленовый пакет, обернула его чистым полотенцем и, переборов страх, поднялась на второй этаж. Дверь в его комнату была приоткрыта.

Аня осторожно заглянула внутрь. Глеб сидел на краю огромной кровати, стянув толстовку. Девушка невольно замерла на пороге. Его спина и руки были покрыты татуировками, а мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Но внимание Ани привлекли его руки — костяшки пальцев были сбиты в кровь.

– Я принесла, – она подошла ближе, стараясь не смотреть на его обнаженный торс.

Глеб забрал пакет, не глядя на неё, и приложил к лицу.

– Тебе больно? – сочувственно спросила она, забыв о страхе. В детдоме она часто помогала младшим обрабатывать раны после драк.

– Уйди, – коротко бросил он.

– У вас костяшки разбиты, – Аня не двинулась с места. – Если не обработать, будет воспаление. Подождите, у меня есть мазь хорошая, я всегда с собой ношу.

Глеб наконец поднял на неё взгляд. В нем читалось искреннее недоумение.

– Ты глухая? Я сказал — проваливай.

– Я уйду, как только помогу, – упрямо ответила Аня. – Можете потом пожаловаться матери, что я навязчивая, но раны нужно промыть.

Она быстро спустилась вниз, схватила свою аптечку и вернулась. Глеб всё так же сидел на кровати, но теперь в его взгляде появилось что-то похожее на ленивое любопытство. Он не прогнал её во второй раз.

Аня присела на корточки перед ним, осторожно взяла его огромную, тяжелую ладонь в свои маленькие руки. Глеб вздрогнул от прикосновения её прохладных пальцев, но руку не убрал.

– Откуда ты такая взялась? – спросил он, наблюдая, как она аккуратно обрабатывает его ссадины перекисью.

– Из детдома, – привычно ответила она, дуя на ранку, чтобы не щипало. – А потом из плохой семьи. Так что я привыкла к трудностям. И к злым людям тоже.

Глеб усмехнулся — это была холодная, невеселая усмешка.

– Считаешь меня злым?

– Считаю, что вам плохо, – Аня подняла на него свои большие карие глаза. – Злые люди кричат, а вы молчите. Это хуже.

На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как капли дождя бьются о стекло. Глеб смотрел на неё в упор, и Ане показалось, что его ледяная броня на секунду дала трещину. Он резко вырвал руку, когда она закончила.

– Свободна, – буркнул он, отворачиваясь. – И не болтай лишнего матери.

– Я и не собиралась, – Аня поднялась, собирая свои тюбики. – На кухне есть свежий пирог с яблоками. Я сама пекла. Если захотите поесть — спускайтесь.

Она вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Сердце всё еще дрожало. Глеб Волков был похож на раненого зверя, который готов укусить любого, кто подойдет слишком близко. Но Аня знала: за самой колючей броней часто скрывается самая глубокая боль.

Спускаясь по лестнице, она и не подозревала, что Глеб еще долго смотрел на дверь, а затем поднес к лицу руку, пахнущую аптечной мазью и... ванилью. Тем самым запахом, который теперь, кажется, навсегда поселится в этом пустом и холодном доме.

***

Ночь была беспокойной. Аня долго не могла уснуть на новом месте, прислушиваясь к звукам дома. Ей всё казалось, что сейчас дверь распахнется и дядя Олег начнет кричать, что она не выключила свет в коридоре. Но здесь было тихо.

Около двух часов ночи она услышала тихие шаги на кухне. Накинув халат, Аня вышла из своей комнатки в цоколе и поднялась наверх.

У распахнутого холодильника стоял Глеб. Он был в одних спортивных штанах, и в свете кухонных ламп его татуировки казались причудливыми тенями. Он держал в руке тарелку с тем самым пирогом, который она оставила.

– Вкусно? – тихо спросила она.

Глеб вздрогнул — видимо, он не ожидал её увидеть. Он медленно прожевал кусок и поставил тарелку на стол.

– Нормально, – сухо бросил он. – Почему не спишь?

– Не привыкла еще. Здесь слишком тихо.

– Тишина — это лучшее, что есть в этом мире, Чижова. Запомни это.

Он прошел мимо неё к выходу из кухни, но у самой двери остановился.

– Завтра в семь утра мне нужен крепкий кофе. И чтобы без сахара.

– Хорошо, Глеб, – кивнула она.

– И еще... – он замялся, не оборачиваясь. – Пол в холле. Я... я вытру завтра сам. Не надо горбатиться.

Аня удивленно моргнула, но он уже скрылся в темноте коридора. Она прикоснулась к щеке, чувствуя, как лицо заливает румянец. Кажется, этот «холодный боксер» был не таким уж безнадежным.

Убирая тарелку в раковину, Аня заметила, что пирог съеден до последней крошки. Она улыбнулась. Впервые за долгое время ей показалось, что она не просто прислуга, а человек, который кому-то нужен. Пусть даже этот «кто-то» общается только короткими приказами и прячет глаза за маской безразличия.

Впереди была целая неделя испытательного срока, и Аня твердо решила: она сделает всё, чтобы остаться. Не только ради крыши над головой, но и ради того, чтобы увидеть, как в глазах Глеба Волкова когда-нибудь растает лед.