фонтан

Тяжелая металлическая трость, увенчанная набалдашником в форме волчьей головы, глухо стучала по дорогому паркету, отсчитывая ритм беспокойства. Гриша прошелся вдоль панорамного окна своей резиденции. В его шестьдесят четыре года пепельные волосы, всегда безупречно зачесанные, казались серебряным нимбом в свете закатного солнца, а серые глаза, холодные и пронзительные, как сталь клинка, сейчас были полны затаенной тревоги.

Каждый шаг давался ему с привычной, тупой болью в колене — напоминание о той роковой ночи сорок лет назад. Тогда молодой и дерзкий наследник криминальной империи решил, что законы физики на него не распространяются. Черный мотоцикл, бешеная скорость на мокром шоссе и внезапно вылетевший грузовик. Гриша помнил только скрежет сминаемого металла и то, как его ногу буквально раздробило между байком и отбойником. Врачи собирали конечность по кускам, вставив в кость титановые штифты. С тех пор он хромал, и эта трость стала не просто опорой, а символом его несгибаемой воли.

– Опять ты дыру в полу протрешь, старый ворчун, – раздался за спиной спокойный, глубокий голос.

Дима, правая рука и единственный человек, которому Гриша доверял свою жизнь, сидел в глубоком кресле, лениво перелистывая отчеты о поставках в порту Сингапура. Кареглазый, с густой копной каштановых волос, он был на голову выше Гриши и в свои сорок четыре года обладал статью породистого хищника.

– Он уходит на ночную смену, Дима, – Гриша обернулся, его лицо исказилось в гримасе недовольства. – В кабину локомотива. Среди масла, железа и грохота. Мой фарфоровый мальчик будет водить многотонную махину, пока я здесь схожу с ума.

Дима усмехнулся, закрывая папку.

– Ты же знаешь Снежка. Если ты попытаешься запереть его в золотой клетке, он просто перестанет улыбаться. А ты этого не переживешь.

В дверях появился Саша. Если Гриша был сталью, а Дима — землей, то Саша был чистым светом. Альбинос, чья кожа казалась прозрачной, словно лучший лиможский фарфор, он выглядел почти неземным. Его длинные белые волосы были заплетены в десятки тонких, аккуратных косичек, которые позвякивали крошечными серебряными кольцами на концах. Белые ресницы и брови обрамляли глаза такого светлого, почти прозрачного оттенка, что казалось, в них можно увидеть душу.

Саша был крошечным по сравнению со своими спутниками — едва доставал Грише до груди.

– Я готов, – тихо произнес юноша, поправляя воротник своей форменной рубашки машиниста.

Гриша мгновенно оказался рядом. Несмотря на хромоту, его движения оставались властными. Он положил свободную руку Саше на плечо, и его пальцы почти скрыли хрупкую ключицу.

– Сашенька, последний раз прошу, – голос криминального барона, перед которым трепетали картели по всему миру, сейчас звучал почти умоляюще. – Зачем тебе это? Я куплю тебе это депо. Я куплю тебе всю железную дорогу страны, если хочешь. Просто сиди дома, рисуй, читай... Зачем тебе эти смены?

Саша поднял голову. Его взгляд, обычно мягкий, стал твердым. Он любил Гришу — этой странной, глубокой любовью, которая связывала их уже четыре года. Гриша был однолюбом, как и все мужчины в его роду; если они выбирали кого-то, то это было до последнего вздоха. И Саша отвечал ему тем же, принимая и его темную сторону, и его ревность, и его власть.

– Гриша, – мягко, но непоколебимо сказал Саша. – Мы это обсуждали. Мне нравится, как дышит машина. Мне нравится чувствовать мощь под руками. Это делает меня живым, а не просто твоим украшением.

Гриша открыл рот, чтобы возразить, но Саша просто посмотрел ему в глаза — пристально, спокойно. И великий лидер империи, человек, по чьему слову исчезали люди, замолчал. Он лишь судорожно выдохнул, сдаваясь.

– Ты взял крем? – вдруг спросил Дима, поднимаясь с кресла и подходя к ним. – На улице будет рассвет, когда ты закончишь. Твоя кожа сгорит за пять минут, Белоснежка.

Дима называл его так с первого дня их знакомства. Несмотря на то, что Дима был "силовиком" и правой рукой Гриши, с Сашей у них сложились удивительно теплые отношения. Они часто устраивали безумства: могли сорваться среди ночи, чтобы покормить бродячих собак в промышленной зоне, или залезть на крышу самого высокого небоскреба города, пока Гриша пил успокоительное и высылал за ними вертолеты охраны.

– Взял, Дим, – улыбнулся Саша, и от этой улыбки в комнате будто стало светлее. – И защитные очки тоже.

– Я сам проверю, – проворчал Гриша. Он опустился на одно колено перед мужем — медленно, превозмогая боль в травмированной ноге. Трость отставлена в сторону. Великий и ужасный Григорий Александрович собственноручно начал застегивать пуговицы на куртке Саши, проверяя, плотно ли прилегает ткань к шее.

Этот жест был привычным. Гриша буквально ползал у ног своего маленького альбиноса, готовый исполнить любой каприз, от покупки редкого антиквариата до самых смелых интимных фантазий. Для Гриши Саша был не просто мужем, он был его личным богом, единственным чистым существом в мире крови и грязи.

– Если кто-то на станции посмотрит на тебя не так, – прошептал Гриша, затягивая ремешок на сумке Саши, – просто скажи. Я сотру это место с карты города.

– Никто не посмотрит, Гриш, – Саша погладил мужа по пепельным волосам. – Все знают, чей я. И все знают, что Дима заезжает за мной каждое утро.

Дима кивнул, подтверждая.

– Попробуй только не заехать, – Гриша поднялся, опираясь на трость, и его взгляд, обращенный к другу, снова стал ледяным. – Если он хоть немного обгорит на солнце по твоей недосмотру, я забуду о нашей тридцатилетней дружбе.

– Ой, напугал, – хохотнул Дима, подходя к Саше и по-дружески взъерошивая его косички. – Снежок, идем, а то твой поезд уедет без главного машиниста.

– Я серьезно, Дима! – крикнул Гриша им вслед, когда они уже выходили к лифту. – И не вздумайте по дороге заезжать за фастфудом! У него чувствительный желудок!

– Мы купим самые острые крылышки в городе! – донесся веселый голос Димы перед тем, как двери лифта закрылись.

Гриша остался один в огромной гостиной. Он подошел к столу, на котором лежал планшет с GPS-трекером. Маленькая белая точка начала движение — это Саша уезжал в свой мир механизмов и стали.

Гриша ненавидел железную дорогу. Он ненавидел эти огромные локомотивы, которые его муж обожал всей душой. Но больше всего он ненавидел те часы, когда Саша был не под его защитой. Его ревность была физической, она жгла изнутри. Он знал, что Саша никогда не изменит — это было невозможно, их связь была почти мистической. Но он ревновал Сашу к миру, к воздуху, к солнцу, которое смело касаться его белой кожи.

Спустя час Гриша сидел в кабинете, листая отчеты, но мысли были далеко. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Димы: "Мы на месте. Снежок в кабине, светится ярче прожектора. Не зуди, старик, я на связи".

Гриша чуть расслабился, потирая больную ногу. Он вспомнил, как Саша вчера вечером сидел у его ног на ковре, перебирая детали какой-то старой модели паровоза, а Гриша расчесывал его длинные белые волосы, заплетая те самые косички. Это был их ритуал. В те моменты Гриша чувствовал, что весь его криминальный мир, все его влияние и миллиарды не стоят и одного волоска этого юноши.

– Машинист мой... – прошептал Гриша в пустоту кабинета.

Он знал, что не уснет до рассвета. Он будет сидеть здесь, сжимая набалдашник трости, и ждать, когда Дима привезет его Снежка обратно — пахнущего мазутом, усталого, но счастливого. И тогда Гриша снова опустится перед ним на колени, чтобы снять тяжелые ботинки и убедиться, что ни один луч солнца не посмел осквернить эту идеальную белизну.