.

Холодный, мертвенно-бледный свет просачивался сквозь высокие стрельчатые окна тронного зала, освещая пыльные солнечные зайчики, танцующие в воздухе. За огромным столом из черного обсидиана, заваленным свитками и древними фолиантами, сидел Тиль. Его тонкие, бледные пальцы легко скользили по пергаменту, а взгляд, острый и пронзительный, скользил по строкам, впитывая информацию. На его коленях, свернувшись в жалкий комок, сидел Иван.

Его руки и ноги были крепко связаны за спиной толстыми шелковыми шнурами, врезающимися в нежную кожу запястий и лодыжек. Одежда, когда-то, возможно, чистая, теперь была смята и разорвана в нескольких местах, открывая взору бледную кожу, испещренную багровыми метками и засосами – свидетельствами чужой одержимости и его собственного бессилия. Голова Ивана покоилась на плече Тиля, его дыхание было неровным и прерывистым, а из груди вырывались тихие, жалобные всхлипы. Каждое движение Тиля, каждый его жест, казалось, был пропитан невидимой магией, что удерживала Ивана в этом невыносимом плену, прижимая его к себе, не давая ни малейшей возможности сбежать.

Тиль, не отрываясь от документов, лениво погладил Ивана по волосам, затем спустился к шее, оставляя за собой дорожку мурашек, и наконец, нежно коснулся его щеки. Прикосновения были до странности ласковыми, но в них совершенно не было тепла, лишь холодная, отстраненная отработанность. Казалось, он гладит не живое существо, а дорогую, но бездушную игрушку. Иван лишь дернулся, почти незаметно, словно испуганный зверек, но не посмел пошевелиться, зная, что любое сопротивление лишь приведет к новым мучениям.

"Так... приют "Надежда", значит?" – голос Тиля был ровным и безэмоциональным, словно он говорил о погоде. – "Похоже, они снова нарушили комендантский час. И, что еще хуже, приютили нелегальных беженцев с окраин. Непорядок."

Он сделал паузу, перелистнул страницу, затем снова заговорил, уже более резко: "Отдайте приказ. Приют должен быть уничтожен. Вместе со всеми, кто в нем находится. Дети... что ж, они должны были знать правила."

Сердце Ивана сжалось в ледяных тисках. Уничтожить приют? Детей? Он знал, что Тиль способен на такую жестокость, но услышать это своими собственными ушами было невыносимо. Тихие всхлипы усилились, перерастая в беззвучные рыдания. Он не мог молчать. Не сейчас.

"Нет..." – едва слышно прошептал Иван, его голос был сухим и хриплым от долгого молчания. – "Пожалуйста... не надо."

Тиль замер. Его рука, что до этого бездумно гладила Ивана, застыла на его щеке. Темные глаза, что не выражали никаких эмоций, медленно поднялись от документов и уставились на Ивана. В них мелькнуло что-то похожее на удивление, а затем – хищный блеск.

"Что ты сказал?" – голос Тиля был тихим, но в нем прозвучала такая угроза, что Ивана пробила дрожь.

Он не ответил, лишь сильнее затрясся.

"Неужели твой голосок прорезался?" – Тиль усмехнулся, и это была жуткая, холодная усмешка. – "Спустя несколько месяцев молчания, ты решил заговорить, чтобы защитить каких-то ничтожных детей? Как мило."

Его рука резко рванула Ивана к себе, прижимая его еще сильнее. Магическая энергия, невидимая, но осязаемая, сжала Ивана со всех сторон, лишая его остатков сил. Он захлебнулся воздухом, чувствуя, как легкие горят огнем.

"Ты думаешь, у тебя есть право мне приказывать?" – Тиль наклонился, его дыхание опалило ухо Ивана. – "Ты, жалкий, ничтожный пленный, который принадлежит мне? Ты забыл свое место?"

Иван лишь мотал головой, его глаза были полны слез.

"Я... я просто... они ни в чем не виноваты..." – он пытался говорить, но слова застревали в горле.

"Виноваты или нет – не тебе решать," – отрезал Тиль. – "Тебе вообще ничего не решать. Твоя единственная функция – быть здесь. Быть моим. Иначе... – он провел пальцем по шее Ивана, – ...иначе ты знаешь, что произойдет."

Иван вздрогнул. Он знал. Он видел, что Тиль творил с теми, кто осмеливался ему перечить. Смерть была бы милостью по сравнению с теми пытками, которые он мог придумать.

"Ты хочешь, чтобы я их пощадил?" – Тиль снова усмехнулся, и в его голосе прозвучали нотки издевательства. – "Хорошо. Я подумаю об этом. Но за это ты должен будешь заплатить. И заплатить дорого."

Иван поднял на него полные отчаяния глаза. "Что... что ты хочешь?"

"Что я хочу?" – Тиль откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по измученному лицу Ивана, по его тонкой шее, по дрожащим губам. – "Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто твой господин. Чтобы ты понял, что твой голос, твои желания, твоя жизнь – все принадлежит мне. И что ты будешь делать все, что я тебе прикажу. Без вопросов. Без колебаний."

Он снова склонился к Ивану, его голос стал почти шепотом, но от этого еще более зловещим. "Иначе... приют сгорит дотла. И ты будешь смотреть, как это происходит. А потом... потом я займусь тобой. И поверь мне, ты пожалеешь, что когда-либо посмел открыть рот."

Иван затих. Его тело сотрясалось от беззвучных рыданий, но он не издавал ни звука. Словно сломленная птица, он сжался, принимая свою судьбу. Он знал, что у него нет выбора. Он был в ловушке, и единственным способом спасти тех невинных детей было подчиниться.

"Хорошо," – прошептал он, едва слышно. – "Я... я сделаю все, что ты скажешь."

Тиль удовлетворенно кивнул. "Вот так-то лучше. Теперь ты начинаешь понимать."

Он поднял руку, и невидимая магия ослабила хватку, но не освободила Ивана полностью. Тиль отодвинул его со своих колен на пол. Иван упал на колени, его связанные руки неуклюже ударились о холодный камень. Он чувствовал, как пульсируют его запястья и лодыжки, как болит все тело. Но боль физическая была ничто по сравнению с болью в его душе.

"А теперь," – голос Тиля стал более жестким, – "покажи мне, насколько ты готов подчиняться. Докажи, что ты действительно готов на все."

Иван поднял на него глаза, полные страха и предчувствия. Он знал, что последует дальше. Он уже проходил через это. И каждый раз это было хуже предыдущего.

Тиль медленно расстегнул брюки, не отрывая взгляда от Ивана. Его член, уже полувозбужденный, показался из-под ткани. Он был достаточно крупным, с отчетливыми венами и набухшей головкой. Иван отвернулся, чувствуя, как его желудок сжимается.

"Смотри на меня," – приказал Тиль. – "И не смей отворачиваться."

Иван был вынужден подчиниться. Его взгляд скользнул по тяжелому члену, затем поднялся к бесстрастному лицу Тиля. Он чувствовал себя грязным, униженным, но в то же время осознавал, что это его единственная возможность спасти жизни.

"Ползи сюда," – Тиль указал на свой член. – "И возьми его в рот."

Иван медленно, неуклюже пополз вперед, его связанные руки мешали движению. Каждый сантиметр пути был для него пыткой. Он чувствовал себя зверем, которого дрессируют, лишая всякого достоинства. Когда он оказался достаточно близко, Тиль взял его за волосы, сжав их достаточно сильно, чтобы вызвать легкую боль, но не слишком, чтобы не отвлечь его от главной задачи.

"Открой рот," – приказал он.

Иван подчинился. Его губы дрожали, а во рту было сухо. Он чувствовал легкий привкус металла и чего-то еще, чего-то терпкого и незнакомого. Тиль медленно ввел головку члена в рот Ивана. Иван вздрогнул, его глаза расширились. Он чувствовал, как его рот наполняется, как растягиваются его губы, как давит на его язык. Он инстинктивно пытался отстраниться, но Тиль держал его крепко.

"Глубже," – прошипел Тиль, слегка надавливая. – "Я хочу, чтобы ты взял его целиком."

Иван закрыл глаза. Слезы текли по его щекам, смешиваясь слюной. Он не мог дышать, чувствуя, как член Тиля упирается в его горло. Он чувствовал каждый миллиметр, каждый изгиб, каждый пульсирующий сосуд. Это было отвратительно, унизительно, но он заставлял себя продолжать. Он представлял лица детей из приюта, их невинные улыбки, и это давало ему силы.

Он начал двигаться. Неуклюже, дрожащими движениями, он пытался имитировать то, что, как он знал, было от него требуется. Его язык скользил по стволу, его губы обхватывали его. Он старался не думать о том, что он делает, не думать о том, чье это тело, чей это член во рту. Он просто выполнял приказ, как машина, лишенная чувств.

Тиль наблюдал за ним с холодным, оценивающим взглядом. Его лицо было совершенно бесстрастным, но в его глазах появилось что-то похожее на удовлетворение. Он слегка надавливал на затылок Ивана, контролируя глубину и темп.

"Хорошо," – пробормотал Тиль. – "Очень хорошо. Продолжай."

Иван продолжал. Он чувствовал, как его челюсти болят, как ноет горло, но он не останавливался. Он пытался сосать, имитируя движения, которые он когда-то видел в чужих, более счастливых снах. Он чувствовал, как член Тиля набухает, становится горячее, пульсирует сильнее. Запах спермы, смешанный с запахом кожи, наполнял его ноздри.

Тиль начал двигаться сам, толкаясь в рот Ивана, задавая ритм. Иван стонал, его тело сотрясалось от усилий. Он чувствовал, как его горло растягивается до предела, как член Тиля проникает все глубже и глубже. Он чувствовал, как его тошнит, но он подавлял этот позыв, зная, что любое сопротивление будет наказано.

Он сосал, изо всех сил стараясь угодить своему мучителю. Он чувствовал себя полностью опустошенным, лишенным воли, превращенным в инструмент для чужого удовольствия. Каждое движение было унижением, каждый глоток – позором. Но он продолжал. Ради детей. Ради призрачной надежды, что Тиль сдержит свое слово.

Тиль издал низкий рык, его тело напряглось. Он быстро двигался, его бедра ритмично толкались. Иван чувствовал, как член Тиля пульсирует, как он вот-вот достигнет кульминации. Он закрыл глаза, ожидая неизбежного.

И вот, оно произошло. Горячая, густая жидкость хлынула в рот Ивана. Он захлебнулся, пытаясь проглотить, но часть вытекла изо рта, стекая по подбородку. Он чувствовал вкус спермы – солоноватый, горьковатый, и от этого ему стало еще хуже.

Тиль выдернул член изо рта Ивана, оставив его задыхающимся и кашляющим. Иван упал на пол, его тело сотрясалось от спазмов. Он вытирал остатки спермы с губ тыльной стороной ладони, чувствуя себя абсолютно опустошенным.

Тиль выдохнул, поправляя одежду. Он посмотрел на Ивана, лежащего на полу, и в его глазах снова мелькнуло то же холодное удовлетворение.

"Хорошо," – сказал он. – "Ты справился. Возможно, я пересмотрю свой приказ относительно приюта."

Иван поднял на него мутные глаза, полные надежды и отчаяния. Он не мог поверить, что все это закончилось. Но знал, что это не конец. Это было лишь начало его нового, еще более унизительного существования. Он был игрушкой, инструментом в руках безжалостного монарха, и ему оставалось только смириться с этим.