.

Холодный ночной воздух обжигал легкие, но Линч почти не чувствовал его. Все его внимание было сосредоточено на узкой раме окна, в которой он застрял. Свобода была так близко — всего в паре метров под ним расстилалась сырая земля, а за лесом, возможно, была дорога. Но старый оконный проем, который казался единственным шансом на спасение, стал ловушкой. Половина туловища уже была снаружи, но бедра намертво заклинило между рассохшимся деревом и тяжелой рамой.

Сзади, в глубине темной комнаты, послышались шаги. Размеренные, тяжелые, уверенные. Сердце Линча пропустило удар и пустилось вскачь, отдаваясь болезненной пульсацией в висках.

– Егор, Егор... – Голос Элайджо прозвучал пугающе мягко, почти ласково. – Я ведь просил тебя не делать глупостей. Я ведь говорил, что это плохо кончится.

Линч судорожно дернулся, обдирая кожу на животе о щепки, но лишь сильнее вклинился в узкий проем. Его поза была унизительной: перегнутый пополам, беспомощный, с выставленной назад нижней частью тела, он не мог даже обернуться, чтобы увидеть своего мучителя.

– Пожалуйста... – прохрипел Линч, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы отчаяния. – Элайджо, отпусти. Я... я просто хотел подышать.

– Врать у тебя получается так же плохо, как и бегать, – Элайджо подошел вплотную.

Линч почувствовал холодное дыхание на своей шее, а затем — тяжелую ладонь, которая легла ему на поясницу. Журналист вздрогнул, сжимая пальцами подоконник снаружи так сильно, что ногти впились в дерево.

– Ты ведь знаешь, где сейчас Джон? – вкрадчиво спросил Элайджо, медленно ведя рукой вниз. – Он в подвале. Там сыро, Егор. Там крысы. И он сидит там только потому, что я надеюсь на твое благоразумие. А ты... ты предаешь мое доверие.

– Не трогай его! – Линч сорвался на крик, дергаясь в тисках окна. – Пожалуйста, он ни в чем не виноват! Это я... это была моя идея!

– Я знаю, – голос Элайджо внезапно стал стальным, лишенным всяких эмоций. – И за свои идеи нужно платить. Ты так удачно устроился, Егор. Словно сам просишь, чтобы тебя проучили.

Раздался резкий звук — Элайджо сорвал с себя кожаный ремень. Линч замер, затаив дыхание. Секунда тишины показалась вечностью, а затем воздух разрезал свист.

Удар пришелся точно по ягодицам, обтянутым тонкой тканью брюк. Линч вскрикнул, выгибаясь, насколько позволяло пространство, и ударился головой о верхнюю часть рамы. Боль была обжигающей, мгновенно превратившейся в пульсирующий жар.

– Это за попытку побега, – холодно произнес Элайджо.

Снова свист и новый удар, еще сильнее предыдущего. Линч закусил губу до крови, стараясь не выть. Он чувствовал себя загнанным зверем, полностью лишенным воли. Он всегда был тем, кто находит выход, кто защищает сестру, кто вытаскивает Джона из передряг. Но здесь, зажатый в окне собственного кошмара, он был никем. Просто игрушкой в руках безумца.

– Посмотри на себя, – Элайджо схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову назад, насколько это было возможно в его положении. – Великий журналист, охотник за паранормальным. Сейчас ты просто кусок мяса, который я могу сломать в любой момент. Ты понимаешь это?

– Да... – прошептал Линч, задыхаясь от боли и унижения. – Понимаю.

– Громче! – Элайджо нанес резкую пощечину, от которой голова Линча дернулась, а в глазах поплыли круги.

– Понимаю! – выкрикнул Егор, чувствуя, как по щеке течет слеза. – Пожалуйста, остановись...

– Остановиться? – Элайджо усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья, только холодный расчет фанатика. – Мы еще даже не начали твое перевоспитание.

Линч почувствовал, как его брюки бесцеремонно рванули вниз. Прохладный ночной воздух коснулся обнаженной кожи, заставляя покрыться мурашками. Он чувствовал себя бесконечно уязвимым. Элайджо достал телефон, и комнату на мгновение озарила вспышка камеры.

– Какой прекрасный кадр, – прошептал похититель, любуясь снимком. – Отправлю это Джону, если ты еще раз дернешься. Пусть посмотрит, в каком виде его лучший друг встречает наказание.

– Нет... нет, не надо, – взмолился Линч. Представить, что Джон увидит его таким — сломленным, выставленным на позор — было больнее, чем любые удары. – Я буду послушным. Я сделаю всё, что скажешь.

– Хороший мальчик, – Элайджо прижался к нему сзади, и Линч почувствовал жесткую решимость своего мучителя. – Ты ведь хочешь, чтобы Джон был в безопасности? Чтобы он сегодня поел? Чтобы его не били так, как я сейчас буду бить тебя?

– Да... пожалуйста, – Линч закрыл глаза, подставляясь под неизбежное. Его покорность была продиктована не страхом за себя, а отчаянным желанием защитить друга.

Элайджо не стал церемониться. Он вошел в него резко, без подготовки, заставляя Линча захлебнуться криком, который застрял в горле хриплым стоном. Боль была разрывающей, невыносимой. Журналист вцепился в подоконник так, что костяшки пальцев побелели.

– Дыши, Егор, дыши для меня, – шептал Элайджо, начиная двигаться.

Каждый толчок вбивал Линча глубже в оконную раму, причиняя боль не только внизу, но и в груди, которую сдавливало дерево. Это был не секс, это была экзекуция, акт абсолютного доминирования. Элайджо двигался расчетливо и жестко, словно вбивая в Линча осознание его полной принадлежности.

– Ты мой, – повторял Элайджо, перемежая слова тяжелыми ударами ладонью по покрасневшей коже бедер Линча. – Твоя камера, твои расследования, твоя жизнь — всё это теперь принадлежит мне. Ты понимаешь, кому ты служишь?

– Тебе... – выдохнул Линч, теряя связь с реальностью. Сознание туманилось от боли и странного, пугающего чувства безысходности. – Только тебе.

– Повтори его имя, – приказал Элайджо, ускоряя темп. – Кого ты бросил в подвале ради своего эгоизма?

– Джона... – Линч всхлипнул. – Я виноват перед ним. Я... я подведу его, если не буду слушаться.

– Именно. Ты — его единственная надежда. Если ты будешь хорошим, если будешь давать мне всё, что я захочу, он будет жить. Если нет...

Элайджо резко остановился, схватил Линча за горло и заставил его замереть в самом болезненном положении.

– Если нет, я заставлю тебя смотреть, как он умирает. Ты меня понял?

– Да! Понял! – Линч задрожал всем телом. – Пожалуйста, не трогай его!

Финальные толчки были самыми яростными. Линч чувствовал, как силы покидают его, как тело становится ватным и чужим. Когда всё закончилось, Элайджо небрежно отстранился, оставляя Егора висеть в окне, словно сломанную куклу.

Раздалось еще несколько вспышек камеры.

– Эти фото будут напоминать тебе о твоем месте, когда меня не будет рядом, – Элайджо спокойно застегнул ремень. – Я оставлю тебя здесь на час. Подумай о своем поведении. Почувствуй холод. Почувствуй, как дерево впивается в твою кожу. И помни: Джон слышит каждый твой стон через вентиляцию.

Линч замер. Эта новость ударила сильнее, чем всё остальное. Джон слышал... Джон знал.

– О боже... – прошептал Егор, роняя голову на сложенные руки на подоконнике.

Элайджо подошел к двери, но на пороге обернулся. Его лицо в полумраке казалось маской античного бога — красивым, холодным и абсолютно лишенным жалости.

– Я приду за тобой позже. Будь готов извиняться по-настоящему.

Дверь захлопнулась, и щелчок замка прозвучал как смертный приговор. Линч остался один, застрявший в окне, с горящими от ударов бедрами и разорванной душой. Ночной ветер теперь казался не обещанием свободы, а ледяным саваном.

– Прости меня, Джон... – едва слышно пробормотал он в пустоту ночи. – Я сделаю всё. Только живи.

Он закрыл глаза, позволяя тьме и стыду поглотить остатки его гордости. Теперь он не был журналистом Егором Линчем. Он был залогом, ценой, которую нужно было платить за жизнь самого дорогого человека. И он был готов платить ее снова и снова, пока Элайджо не насытится своей одержимостью.