Дурачок

Солнечный луч настырно щекотал кончик носа Чхве Бомгю, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории юридического факультета. Бомгю, двадцатиоднолетний бета с копной непослушных волос и вечной искрой озорства в глазах, изо всех сил старался сосредоточиться на лекции по гражданскому праву. Но душа, привыкшая к струнам гитары и ритмичным движениям танца, отчаянно протестовала против сухих параграфов кодекса.

Его семья — клан Чхве — была известна своей строгостью и безупречной репутацией. Старшие братья, Ёнджун и Субин, уже вовсю практиковали в семейной адвокатской конторе, будучи на третьем курсе магистратуры. Младшие, Тэхён и Хюнинкай, тоже не отставали. Бомгю же, несмотря на свой блестящий ум и статус отличника, всегда был «белой вороной». Дедушка, глава семьи, наложил вето на его мечты о музыкальной консерватории, заявив, что наследник такой фамилии должен иметь «серьезную» профессию.

Сегодня энергия Бомгю буквально била через край. Он тихонько постукивал пальцами по парте, выбивая ритм своей новой песни, и шепотом переговаривался с Хюнинкаем, который сидел рядом.

– Бомгю, тише, – шикнул на него младший брат. – Куратор сегодня не в духе.

– Да брось, Хюнин, жизнь слишком коротка, чтобы слушать про сроки исковой давности с таким постным лицом, – Бомгю усмехнулся и, не удержавшись, состроил забавную гримасу, имитируя серьезный вид профессора.

К несчастью, именно в этот момент куратор Ли, который вел объединенный поток у четверокурсников-искусствоведов и заглянул на юридический по делам, обернулся. Профессор славился своей педантичностью и не терпел клоунады.

– Чхве Бомгю! – Громовой голос разрезал тишину аудитории. – Вам, кажется, очень весело?

Бомгю выпрямился, сохранив на губах легкую, обезоруживающую улыбку, за которую его любил весь университет.

– Жизнь прекрасна, господин Пак, разве это преступление?

– Ваше поведение — преступление против академической этики. Вон из аудитории! И я ставлю вам неуд за текущий модуль. Первый за всю вашу историю, не так ли?

В аудитории воцарилась гробовая тишина. Бомгю лишь пожал плечами. Одна двойка среди бесконечного ряда пятерок? Пустяк. Он грациозно поднялся, подмигнул ошарашенному Тэхёну и, подхватив рюкзак, направился к выходу.

– Всего хорошего, коллеги! – бросил он напоследок, прежде чем дверь за ним захлопнулась.

Оказавшись в пустом коридоре, Бомгю почувствовал прилив необъяснимой свободы. Вместо того чтобы пойти в библиотеку, он ноги сами понесли его в крыло факультета искусств. Там всегда пахло краской, старым деревом и настоящей жизнью — тем, чего ему так не хватало в стерильных залах юрфака.

Он шел мимо галерей, рассматривая выставленные работы, пока не остановился перед огромным полотном в конце коридора. Картина была гипнотической: вихрь черных и золотых мазков, в которых угадывались очертания танцующего человека.

– Это «Танцующий в сумерках», – раздался глубокий, бархатистый голос за его спиной.

Бомгю обернулся. Перед ним стояли двое. Хван Хёнджин и Ли Феликс. На четвертом курсе их знали все. Не только потому, что их семья была сказочно богата и владела галереями по всему миру, но и потому, что они были воплощением эстетики и таланта. И еще — они были женаты уже три года, представляя собой союз, который казался окружающим недосягаемым идеалом.

Хёнджин, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост, и пронзительным взглядом, изучал Бомгю так, словно тот сам был произведением искусства. Феликс, с его солнечными веснушками и мягкой улыбкой, стоял чуть ближе, источая ауру тепла и спокойствия.

– Очень экспрессивно, – Бомгю кивнул на картину, не теряя своей обычной уверенности. – Автор явно не дружит с правилами композиции, но чертовски хорошо чувствует ритм.

Хёнджин приподнял бровь, в его глазах промелькнул интерес.

– Я автор этой картины, – произнес он, делая шаг вперед. – И вы первый, кто заговорил о ритме, а не о цветовой гамме.

– Я занимаюсь музыкой, – пояснил Бомгю, лучезарно улыбнувшись. – Для меня всё — это ритм. Даже то, как вы сейчас на меня смотрите.

Феликс тихо рассмеялся, и этот звук напомнил Бомгю звон маленьких колокольчиков.

– Ты ведь Чхве Бомгю? Тот самый гениальный юрист, который постоянно нарушает тишину в библиотеке?

– Виновен по всем статьям, – Бомгю шутливо поднял руки вверх. – Меня только что выгнали с пары и впервые в жизни влепили двойку. Решил отпраздновать это среди прекрасного.

Хёнджин и Феликс переглянулись. В этом немом диалоге, который длился всего секунду, пронеслось нечто, чего Бомгю не мог понять. Они искали кого-то. Уже давно. Кто-то, кто обладал бы светом, который не гаснет под давлением ожиданий, и искренностью, которая граничит с безрассудством.

– Двойка — это серьезный повод для праздника, – серьезно заметил Феликс, но в уголках его губ прятались смешинки. – Хочешь зайти в нашу мастерскую? У нас есть настоящий кофе и пара гитар, которые Хёнджин использует как реквизит, но на которых никто не умеет играть по-настоящему.

Сердце Бомгю пропустило удар. Он знал, что эти двое — закрытая крепость. О них ходили легенды, их обожали и им завидовали, но никто не входил в их ближний круг.

– Гитара? – глаза Бомгю засияли. – Вы предлагаете мне сделку? Я спасаю ваши гитары от пыли, а вы спасаете меня от скуки юриспруденции?

– Именно так, – Хёнджин подошел почти вплотную, и Бомгю почувствовал тонкий аромат дорогого парфюма и масляных красок. – Нам кажется, Бомгю, что ты — именно то «искусство», которого нам не хватало в нашей коллекции.

Мастерская Хёнджина и Феликса оказалась огромным пространством с панорамными окнами, заваленным холстами, эскизами и книгами по истории искусств. В углу действительно стояли две акустические гитары в чехлах.

Бомгю, забыв о всяком стеснении, тут же направился к ним. Он бережно достал инструмент, провел пальцами по струнам и настроил их за считанные минуты. Его пальцы, привыкшие к грифу, зажили своей жизнью, выдавая мелодию — легкую, летящую, полную той самой энергии, которую он сдерживал на лекциях.

Хёнджин сел на высокий табурет, не сводя с него глаз. Он взял карандаш и начал быстро набрасывать что-то в блокноте. Феликс устроился на диване рядом, подперев подбородок рукой.

– Почему ты учишься на юриста, если твои руки созданы для этого? – тихо спросил Феликс, когда мелодия затихла.

– Семейные традиции, – Бомгю грустно усмехнулся, прижимая гитару к груди. – Мой дед считает, что музыка — это хобби, а не жизнь. Мои братья — идеальные наследники. А я... я просто слишком шумный для этой семьи.

– Шум — это признак жизни, – отозвался Хёнджин, не отрываясь от рисунка. – Мы с Феликсом тоже выросли в семьях, где всё было расписано наперед. Но мы выбрали друг друга и создали свой мир.

Бомгю посмотрел на них. Они выглядели такими гармоничными, такими цельными. Но в их взглядах, направленных на него, было что-то еще — жажда, ожидание, приглашение.

– Вы ведь не просто так позвали меня сюда, верно? – прямо спросил Бомгю. Его интуиция, обостренная годами наблюдения за людьми, подсказывала, что этот день изменит всё.

Феликс поднялся и подошел к нему. Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с лица Бомгю. Его прикосновение было прохладным и нежным.

– Мы долго искали, Бомгю, – прошептал Феликс. – Искусство требует полноты. Мы с Хёнджином — две стороны одной медали, но нам нужно третье измерение. Кто-то, кто принесет хаос в наш порядок. Кто-то, кто будет смеяться, когда весь мир требует серьезности.

Бомгю затаил дыхание. Он был бетой, он был обычным студентом, но в этот момент он почувствовал себя самым важным человеком во вселенной.

– Вы хотите, чтобы я... стал частью вашего мира? – его голос чуть дрогнул.

Хёнджин отложил блокнот и подошел к ним. Он положил руку на плечо Феликса, объединяя их в единое целое.

– Мы хотим, чтобы ты стал нашим миром, Бомгю. Юриспруденция — это правила. Искусство — это свобода. Мы предлагаем тебе свободу быть собой. С нами.

Бомгю посмотрел на гитару, затем на двух невероятных мужчин перед ним. Он вспомнил строгие лица братьев и холодный кабинет деда. Впервые в жизни он не хотел быть «хорошим мальчиком». Он хотел быть счастливым.

– Знаете, – Бомгю снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка была дерзкой. – Мой дед всегда говорил, что я ввяжусь в какую-нибудь авантюру, которая разрушит мою карьеру. Кажется, сегодня тот самый день.

– Карьера адвоката подождет, – Хёнджин усмехнулся, протягивая ему руку. – У нас впереди целая вечность, чтобы научить тебя рисовать твои мелодии на холсте.

Бомгю вложил свою ладонь в руку Хёнджина, а другую руку перехватил Феликс. В этот момент он понял, что та двойка, которую он получил утром, была самой лучшей оценкой в его жизни. Она стала входным билетом туда, где его не собирались переделывать. Туда, где его «слишком веселый» характер был именно тем, что искали двое самых талантливых художников города.

– Ну что, – Бомгю тряхнул волосами, чувствуя, как внутри разгорается настоящий пожар. – С чего начнем? С кофе или вы все-таки позволите мне закончить ту песню?

– С песни, – в один голос ответили Хёнджин и Феликс, и в их глазах Бомгю увидел свое будущее — яркое, неправильное и абсолютно прекрасное.