Трек

Тэхён лежал на чужих шёлковых простынях, в чужом доме, и слушал, как за стеной тихо посапывают двое спящих в обнимку мужчин.

Его секс-партнеры. Его правила. Его личный ад.

Он перевернулся на другой бок, подушка была холодной, несмотря на общую наэлектризованность атмосферы в этой квартире. Мысли лезли в голову назойливым, густым роем, не давая сомкнуть глаз. Как так вышло? Как он, Кан Тэхён, человек, выстроивший вокруг себя высокую, неприступную стену, оказался здесь?

В свои двадцать один он был гордостью спортивного факультета лучшего университета Кореи. Боксер с железной хваткой, сын влиятельной семьи, брат четырех сорвиголов — Ёнджуна, Субина, Бомгю и Хюнин Кая. У него было всё: деньги, два мощных мотоцикла в гараже и репутация человека, которого невозможно сломать. Но реальность была куда сложнее.

За стеной спали Чон Чонгук и Ким Тэхён. Два альфы, чьи имена заставляли трепетать не только светское общество, но и криминальные круги. Чонгук — двадцатисемилетний обладатель собственного автотрека, легендарный гонщик, чьё тело было покрыто татуировками, как броней. Его муж, двадцативосьмилетний Ким Тэхён — холодный эстет, бросивший искусство ради империи филиалов, раскинувшейся по всей стране.

Их союз казался идеальным, пока в него не вклинился он — Кан Тэхён. Третий лишний. Или, возможно, тот самый недостающий элемент, который они искали.

Кан сел на кровати, потирая лицо ладонями. В комнате пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым ароматом секса. Между ними было всего два незыблемых правила. Первое: никто никогда не говорит о том, что происходит за этими дверями. Просто партнеры. Никаких чувств, никаких обязательств. Второе: Кан Тэхён никогда не снимает футболку.

Он коснулся пальцами ткани на спине. Там, под плотным хлопком, скрывалась его самая большая тайна и самая глубокая боль. Шрам, тянущийся через весь позвоночник — память о том дне, когда в восемнадцать лет на ринге он упал на торчащий металлический штырь. Год в инвалидном кресле. Год тишины и молитв о том, чтобы просто снова почувствовать свои ноги. Он встал. Он вернулся в бокс. Но страх того, что кто-то увидит его слабость, выжженную на коже, был сильнее желания близости.

Дверь спальни тихо скрипнула. В проеме показался силуэт. Чонгук.

– Почему не спишь? – голос альфы был хриплым от сна, низким и обволакивающим.

– Место непривычное, – коротко бросил Кан, не оборачиваясь.

Чонгук подошел ближе. Он был без рубашки, и в тусклом свете ночника татуировки на его руках казались живыми змеями. Он присел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом.

– Ким тоже проснулся. Спрашивает, не сбежал ли ты через окно на одном из своих байков, – Чонгук усмехнулся, но глаза его оставались серьезными.

– Я не бегаю, Чонгук. Ты это знаешь.

– Знаю. Ты боец. Иногда даже слишком, – Чонгук протянул руку, намереваясь коснуться плеча младшего, но Кан едва заметно дернулся.

В дверях появился второй Ким. Старший Тэхён выглядел безупречно даже посреди ночи в шелковом халате. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

– Нам нужно поговорить о правилах, Кан, – произнес он мягко, но в этом тоне чувствовалась сталь.

– Правила работают. Я здесь, вы здесь. В чем проблема? – Кан Тэхён поднял взгляд на тезку.

– Проблема в том, что ты как натянутая струна, – Ким подошел к кровати и сел с другой стороны от бета-боксера. – Мы чувствуем твое напряжение. Это мешает... наслаждению.

– Я выполняю свою часть сделки, – огрызнулся Кан. – Мое тело в вашем распоряжении, пока на мне футболка. Остальное вас не касается.

Чонгук подался вперед, сокращая дистанцию.

– Нас касается всё, что происходит в этой комнате. Ты боишься, что мы увидим что-то, чего не должны?

– Я ничего не боюсь, – соврал Кан, и его голос предательски дрогнул.

В памяти всплыл образ его погибшего друга. Тот самый парень, который первым посадил его на мотоцикл, который учил его, что скорость — это единственная честная вещь в мире. Друг погиб, оставив после себя пустоту и любовь к реву мотора. А потом был тот бой. Хруст позвонков. Холодный металл, входящий в плоть.

– Твои братья знают, где ты? – внезапно спросил Ким Тэхён, переводя тему.

– Субин догадывается, что я влип во что-то сомнительное. Ёнджун слишком занят, чтобы следить за мной. Остальные... они просто видят во мне старшего брата, который всегда справится.

– Ты не обязан справляться со всем в одиночку, малыш, – Чонгук коснулся его колена. – Мы ведь не просто два мужика, которые хотят развлечься. Если бы это было так, мы бы нашли кого-то попроще. Кого-то, кто не рычит на нас каждый раз, когда мы пытаемся подойти ближе.

Кан Тэхён горько усмехнулся.

– Вы нашли боксера из богатой семьи, который любит риск. Это ли не развлечение для скучающих альф?

– Ты думаешь о нас слишком плохо, – Ким Тэхён протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь волос Кана за ухо. – Или слишком плохо думаешь о себе.

Тишина в комнате стала густой. Кан чувствовал себя загнанным в угол, хотя эти двое не проявляли никакой агрессии. Напротив, их забота пугала больше, чем любая угроза.

– Почему ты никогда не снимаешь футболку, Кан? – прямо спросил Чонгук.

– Правило номер два, – отрезал бета. – Не нарушайте его, если хотите, чтобы я вернулся.

– А если мы предложим обмен? – Ким Тэхён прищурился. – Ты покажешь нам то, что скрываешь, а мы... мы откроем тебе наши самые грязные секреты. Те, о которых не пишут в газетах.

– Мои шрамы — это не секрет. Это поражение, – выплюнул Кан, прежде чем успел себя остановить.

Он замер, осознав, что сказал лишнее. Чонгук и Ким переглянулись. В глазах гонщика вспыхнуло понимание.

– Поражение — это когда ты не встал, – тихо сказал Чонгук. – Но ты здесь. Ты дерешься. Ты ездишь на мотоцикле так, будто бросаешь вызов самой смерти. Это не поражение, Кан. Это история выживания.

– Вы ничего не понимаете, – Кан резко встал с кровати, собираясь уйти в ванную, чтобы умыться ледяной водой и прийти в себя.

Но Ким Тэхён перехватил его за запястье. Хватка была мягкой, но решительной.

– Мы понимаем больше, чем ты думаешь. Чонгук весь в татуировках не потому, что это модно. Каждая из них закрывает шрам от аварий на треке. Моя семья... ты думаешь, филиалы строятся на чистом искусстве? Мои руки по локоть в грязи, которую я смываю каждый вечер. Мы все сломаны, Кан. Просто каждый прячет это по-своему.

Кан Тэхён посмотрел на свои руки. Сбитые костяшки, вечные спутники боксера. Потом на Чонгука, чья кожа была картой боли и триумфа. И на Кима, чья холодная маска только что дала трещину.

– Я не хочу вашей жалости, – прошептал он.

– Жалость — это для слабых, – Чонгук подошел к нему вплотную. – А мы видим перед собой равного.

Кан почувствовал, как стена, которую он строил годами, начинает осыпаться. Эти двое были опасны. Не потому, что могли причинить физическую боль — к ней он привык. Они были опасны тем, что заставляли его снова что-то чувствовать.

– Если я сниму её... всё изменится, – сказал Кан, глядя в пол.

– Значит, пришло время для перемен, – Ким Тэхён подошел сзади, его дыхание опалило шею бета. – Мы не отвернемся.

Кан Тэхён медленно завел руки за спину и ухватился за край черной футболки. Пальцы дрожали. Он вспомнил тот день в больнице, когда врач сказал, что он, возможно, никогда не будет ходить. Вспомнил, как тренировался до кровавого пота, как падал и снова вставал, пока братья дежурили у его двери.

Он рывком стянул ткань через голову.

В комнате воцарилась абсолютная тишина.

Шрам был уродливым. Грубая, неровная полоса плоти, которая навсегда изменила его осанку и его жизнь. На фоне его тренированного, атлетичного тела этот след казался клеймом.

Он ждал смешков, ждал брезгливости или, что еще хуже, сочувственных вздохов. Но почувствовал лишь тепло.

Чонгук первым коснулся его спины. Его пальцы, покрытые татуировками, медленно проследили путь шрама от лопаток до поясницы. Кан вздрогнул, но не отстранился. Это было не больно. Это было похоже на признание.

– Это... – голос Чонгука сорвался. – Это самое честное, что я видел в своей жизни.

Ким Тэхён подошел спереди, заглядывая Кану в глаза. В его взгляде не было ни капли насмешки. Только глубокое, почти религиозное почтение.

– Ты прекрасен, Кан Тэхён. Не вопреки этому, а благодаря.

Старший Ким притянул его к себе, обнимая за талию, в то время как Чонгук продолжал исследовать пальцами его спину, будто заучивая этот рельеф наизусть.

– Теперь правил нет? – шепотом спросил Кан, утыкаясь лбом в плечо тезки.

– Теперь есть только мы, – ответил за двоих Чонгук.

Кан Тэхён закрыл глаза. Впервые за долгое время он не чувствовал необходимости защищаться. Здесь, в этой комнате, между гонщиком и бизнесменом, он перестал быть просто боксером или сыном богатых родителей. Он был человеком, который позволил себе быть увиденным.

– Завтра я хочу поехать на трек, – вдруг сказал Кан, пытаясь вернуть остатки своей привычной дерзости. – Хочу посмотреть, так ли ты хорош за рулем, как говорят.

Чонгук тихо рассмеялся, целуя его в макушку.

– Я дам тебе лучший байк из моей коллекции. Но только если пообещаешь не обгонять меня в первом же повороте.

– Ничего не обещаю, – Кан наконец улыбнулся.

Ким Тэхён мягко отстранил его, чтобы посмотреть в лицо.

– А после трека мы поедем в мою галерею. Там есть одна работа, которую я хочу тебе показать. Она о свете, который пробивается сквозь трещины.

Кан Тэхён кивнул. Ночь перестала быть холодной. Шёлковые простыни больше не казались чужими. В этом странном, неправильном союзе он нашел то, чего ему не хватало в идеальном мире его семьи — право на несовершенство.

– Ложитесь спать, – скомандовал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – У меня завтра тренировка, и я не намерен ее пропускать из-за вашей бессонницы.

– Слушаемся, капитан, – подмигнул Чонгук, увлекая их обоих обратно к огромной кровати.

Этой ночью Кан Тэхён спал без сновидений. И впервые за три года ему не хотелось спрятаться под слоями одежды. Он был дома, даже если этот дом состоял из рук двух альф и запаха жженой резины.