Секс демонов

В комнате Элизабет пахло дешёвым парфюмом, приторно-сладким и удушающим, как ядовитый туман. Этот запах всегда предвещал беду. Он въедался в обивку кресел, в ворс ковра и, казалось, в саму кожу, напоминая о том, кому на самом деле принадлежит её тело и душа.

Элизабет сидела на полу у кровати, обхватив себя всеми четырьмя руками. Её некогда изящное лицо, которое Валентино называл своим «лучшим товаром», теперь представляло собой месиво из багровых гематом и рваных ран. Один глаз заплыл, а нижняя челюсть ныла так сильно, что каждый вдох отзывался в висках молотом.

Балконная дверь была распахнута настежь. Шторы лениво колыхались на ветру, впуская в комнату кроваво-красный свет заката Пентаграмм-Сити. Валентино ушёл всего десять минут назад, покинув её так же внезапно, как и появился — через балкон, словно хищная птица, заглянувшая в клетку, чтобы переломать крылья своей добыче.

«Ты никто без меня, детка», — его голос до сих пор звенел в её ушах. — «Ты просто кусок мяса, который я научил улыбаться. Но если ты забудешь своё место, я сотру эту улыбку навсегда».

Он не просто избил её. Он уничтожил ту крохотную искру уверенности, которую она начала взращивать в себе здесь, в отеле Хазбин. Он растоптал её веру в то, что она может быть кем-то большим, чем просто актрисой в его грязных фильмах.

В дверь тихо постучали. Элизабет вздрогнула, вжимаясь в кровать. Она не хотела, чтобы её видели. Особенно сейчас. Она была доброй, она старалась шутить, иногда позволяя себе двусмысленные намёки, которые так забавляли постояльцев, но сейчас от её игривости не осталось и следа.

– Элизабет? Ты там? – раздался хриплый, прокуренный голос Хаска. – Чарли беспокоится. Ты пропустила ужин, а это на тебя не похоже.

Элизабет зажмурилась, стараясь не закричать от подступившего к горлу рыдания.

– Уходи, Хаск, – прохрипела она, едва шевеля разбитыми губами. – Я... я просто устала. Хочу спать.

– Ты паршиво лжёшь, – отрезал кот за дверью. – И от твоей комнаты несёт мотыльковым дерьмом на весь этаж. Открывай, или я выбью эту чёртову дверь.

Она знала, что он это сделает. Хаск был ворчливым, вечно недовольным и циничным, но под этой коркой скрывалось нечто, что он тщательно прятал. Элизабет медленно поднялась, пошатываясь, и подошла к двери. Дрожащими пальцами она повернула замок.

Когда дверь открылась, Хаск замер. Его крылья непроизвольно дернулись, а глаза сузились. Он ожидал увидеть многое — Элизабет в депрессии, Элизабет с бутылкой дешёвого пойла, но не это.

– Чёрт возьми... – выдохнул он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. – Этот ублюдок снова здесь был.

Элизабет отвернулась, пытаясь скрыть лицо распущенными волосами.

– Это не твоё дело, Хаск. Просто уходи. Тебе не стоит на это смотреть.

– Сядь, – приказал он, указывая на кровать. В его голосе не было привычной грубости, лишь странная, тяжёлая усталость.

– Хаск, пожалуйста...

– Я сказал, сядь, – повторил он, направляясь к ванной комнате. Через минуту он вернулся с тазом тёплой воды и чистым полотенцем.

Элизабет подчинилась. Она сидела на краю матраса, чувствуя себя маленькой и никчёмной. Когда Хаск подошёл ближе и опустился на колено перед ней, она попыталась отстраниться.

– Не трогай меня. Все демоны одинаковы. Вы все только и ждёте момента, чтобы ударить по больному месту.

Хаск остановился, держа мокрое полотенце в когтистой лапе. Он посмотрел ей прямо в глаза — вернее, в тот глаз, который ещё мог видеть.

– Ты права, – спокойно ответил он. – Большинство из нас — отбросы. Мы заслужили это место. Но я не он. И я не собираюсь тебя бить. Я собираюсь смыть эту дрянь с твоего лица.

Он начал осторожно промакивать её раны. Элизабет шипела от боли, но не отстранялась. Его движения были удивительно точными и нежными для такого крупного и грубого демона.

– Почему он это делает? – прошептала она, и слеза скатилась по её щеке, смешиваясь с водой и кровью. – Я ведь делаю всё, что он просит. Я приношу ему деньги. Я улыбаюсь на камеру, даже когда хочу сдохнуть. Почему ему мало моей души? Зачем ему ломать мне кости?

– Потому что он боится, – Хаск нахмурился, выжимая полотенце. – Такие, как Валентино, живут за счёт чужого страха. Если ты перестанешь его бояться, он потеряет над тобой власть. Поэтому он напоминает тебе о боли. Он ломает твоё лицо, чтобы ты не могла смотреть в зеркало и видеть там кого-то, кто заслуживает уважения.

– У меня нет уважения к себе, – Элизабет горько усмехнулась, что тут же отозвалось резкой болью в скуле. – Я просто шлюха на контракте. Посмотри на меня, Хаск. Я была доброй, я думала, что в этом отеле что-то изменится... Но он зашёл через балкон, как будто он владеет не только моей душой, но и этим пространством. Он сказал, что никто здесь не поможет мне, потому что я — его собственность.

Хаск отложил полотенце и посмотрел на неё с непривычной серьёзностью.

– Слушай меня внимательно, куколка. Я тоже в цепях. Я проиграл свою душу Аластору, и поверь, это не сахар. Я знаю, каково это — чувствовать ошейник на шее каждый раз, когда ты пытаешься вздохнуть полной грудью.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова.

– Но этот отель... Чарли верит в эту чушь с искуплением. И иногда, когда я смотрю на неё, я почти начинаю ей верить. Валентино зашёл сюда, потому что он почувствовал, что ты ускользаешь. Тебе не нужно верить демонам вокруг. Тебе нужно поверить в то, что ты — это не только твоё лицо и не только твой контракт.

– Он сломал меня, Хаск, – она закрыла лицо всеми четырьмя руками, плечи её задрожали. – Я больше не могу притворяться. Я не хочу быть доброй. Я не хочу быть пошлой. Я вообще ничего не хочу.

Хаск вздохнул и, поколебавшись, положил лапу ей на плечо.

– Тогда не будь. Будь злой. Будь разбитой. Будь кем угодно, но не сдавайся ему окончательно. Если ты перестанешь бороться, он победит. А я не хочу видеть, как ещё одна душа превращается в пыль под его каблуком.

Элизабет подняла голову. В её взгляде сквозь пелену боли и отчаяния промелькнуло что-то новое.

– Ты правда так думаешь?

– Я думаю, что тебе нужно выпить, – Хаск достал из кармана небольшую фляжку и протянул ей. – Это крепкое дерьмо, но оно поможет притупить боль. А завтра... завтра мы что-нибудь придумаем. Аластор не любит, когда на его территорию заходят без приглашения, даже если это делает один из Оверлордов.

Элизабет сделала глоток. Жидкость обожгла горло, заставляя её закашляться, но тепло быстро разлилось по телу, немного смягчая острые углы реальности.

– Спасибо, Хаск, – тихо сказала она.

– Не за что, – он поднялся и подхватил таз с водой. – И запри балкон на засов. В следующий раз, если этот мотылёк решит влететь, я лично подпалю ему крылья.

Он направился к выходу, но у самой двери остановился.

– И Элизабет?

– Да?

– Твоё лицо заживёт. А вот его гнилая натура — нет. Помни об этом.

Когда дверь за ним закрылась, Элизабет осталась одна в полумраке комнаты. Она встала, подошла к балкону и с силой захлопнула стеклянные створки, повернув массивный засов.

Она всё ещё чувствовала себя сломленной. Её уверенность лежала осколками на полу, рядом с разбитой вазой, которую Валентино швырнул в стену. Но теперь, в этой тишине, она больше не чувствовала того удушающего одиночества.

Она подошла к зеркалу. В полумраке её отражение казалось чужим, пугающим. Элизабет коснулась пальцами опухшей щеки. Боль всё ещё была там, но страх... страх начал медленно трансформироваться в нечто другое. В холодную, тихую ярость.

Валентино думал, что сломал её. Он думал, что, уничтожив её красоту, он уничтожит её волю. Но он забыл, что в Аду самые красивые цветы часто растут на самых гнилых болотах, и у них всегда есть шипы.

Элизабет вытерла остатки крови с подбородка и выпрямилась. Она знала, что завтра ей придётся выйти к остальным. Ей придётся встретить сочувствующие взгляды Чарли и, возможно, насмешки других. Но теперь она знала, что за барной стойкой сидит тот, кто понимает тяжесть её цепей. И этого было достаточно, чтобы продержаться ещё один день.

Она легла в кровать, глядя на закрытый балкон. Впервые за долгое время она заснула не от страха, а от изнеможения, сжимая в руке фляжку, которую Хаск «случайно» забыл на её тумбочке. Контракт всё ещё существовал, и Валентино всё ещё владел её душой, но в эту ночь её разум принадлежал только ей. И это была её первая, маленькая победа.