Р

Коридоры университета в это время года всегда казались Субину особенно длинными. Третий курс юридического факультета не оставлял времени на сантименты: кодексы, гражданское право, бесконечные семинары и статус старосты, который обязывал быть идеальным. В свои двадцать три Субин выглядел как человек, у которого всё под контролем. Высокий, статный, с мягкой улыбкой, он виртуозно лавировал между просьбами одногруппников и строгими требованиями профессоров.

Но у Субина была тайна, спрятанная глубже, чем старая скрипка в пыльном футляре под его кроватью.

– Субин-а, ты опять завис, – Чхве Бомгю, его лучший друг и по совместительству ходячий хаос, помахал рукой перед его лицом. – Мы уже пять минут стоим у расписания. Ты идешь в столовую или планируешь прорасти здесь корнями?

– Иду, – Субин тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. – Просто проверял, не перенесли ли лекцию по криминалистике.

– Ложь, – Бомгю прищурился. – Ты смотрел в сторону крыла факультета искусств. Опять.

Субин почувствовал, как кончики ушей предательски заалели. Он поправил лямку тяжелого рюкзака и ускорил шаг, надеясь, что шум в коридоре заглушит его участившееся сердцебиение.

Пак Богом.

Это имя звучало в голове Субина как чистая нота «ля» первой октавы — идеально и недосягаемо. Тридцатиоднолетний преподаватель факультета искусств, Богом был воплощением элегантности. Он не просто читал лекции об истории музыки или теории композиции; он жил этим. Субин впервые увидел его на межуниверситетском вечере год назад и с тех пор потерял покой.

Субин сам когда-то жил музыкой. Скрипка была его продолжением, его голосом. Все прочили ему блестящую карьеру в консерватории, но в последний момент что-то надломилось. Страх перед нестабильностью? Давление семьи? Он и сам до конца не понимал, почему выбрал сухие строчки законов вместо певучих пассажей Паганини.

– Субин! – голос Бомгю вырвал его из раздумий уже на лестнице. – Слушай, мне нужно занести бумаги в деканат искусств. Сходишь со мной? Пожалуйста! Там такая очередь, мне скучно будет.

Субин хотел отказаться. Каждое столкновение с миром, от которого он добровольно отрекся, причиняло тупую боль в груди. Но еще больше он боялся, что если не пойдет, то упустит шанс хотя бы издалека увидеть Богама.

– Ладно, – выдохнул он. – Но только быстро.

Факультет искусств пах иначе. Здесь в воздухе витала канифоль, запах старой бумаги и чего-то неуловимо творческого. Проходя мимо аудиторий, Субин невольно замедлял шаг, вслушиваясь в доносящиеся звуки фортепиано.

– О, смотри, это же господин Пак! – Бомгю ткнул его локтем в бок, указывая на открытую дверь одной из малых студий.

Субин замер. Пак Богом стоял у окна, перелистывая партитуру. На нем была простая светло-голубая рубашка с закатанными рукавами и темные брюки. Солнечный свет падал на его профиль, делая его похожим на ожившую статую.

– Иди, я подожду здесь, – прошептал Субин, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Бомгю умчался в сторону деканата, а Субин так и остался стоять в тени коридора. Он не собирался заходить. Он просто хотел посмотреть. Но судьба, видимо, имела другие планы.

Из аудитории раздался резкий звук — Богом случайно задел подставку для нот, и листы веером рассыпались по полу.

– Вот же... – негромко произнес преподаватель, наклоняясь, чтобы собрать бумаги.

Субин, не успев подумать, шагнул в кабинет.

– Давайте я помогу, господин Пак.

Богом поднял голову. Его глаза, теплые и внимательные, встретились с глазами Субина. На губах преподавателя появилась та самая мягкая улыбка, от которой у Субина внутри всё переворачивалось.

– О, Чхве Субин, верно? Староста с юридического? – Богом выпрямился, принимая из рук парня собранные листы. – Не ожидал увидеть тебя в наших краях. Заблудился между параграфами?

– Вроде того, – Субин неловко улыбнулся, стараясь не смотреть слишком долго. – Другу нужно было в деканат.

Богом внимательно посмотрел на него, а затем его взгляд переместился на руки Субина. Длинные, тонкие пальцы, мозоли на подушечках которых давно исчезли, но форма осталась прежней.

– Знаешь, Субин, я слышал о тебе, – Богом отложил ноты на стол. – Мой коллега из консерватории как-то упоминал талантливого юношу, который играл Вивальди так, будто сам его написал. А потом этот юноша вдруг исчез и нашелся в юридическом корпусе.

Субин почувствовал, как в горле встал ком.

– Это было в прошлой жизни, господин Пак. Законы... они надежнее.

– Надежнее для чего? – Богом подошел чуть ближе. От него пахло кедром и легким парфюмом. – Для кошелька? Возможно. Но не для души.

Он указал на скрипичный футляр, лежащий на рояле.

– Я как раз собирался настроить инструмент для студента. Поможешь?

– Я... я не думаю, что это хорошая идея, – пробормотал Субин, отступая на шаг. – Я не держал скрипку в руках больше трех лет.

– Музыка – это как езда на велосипеде, – Богом подмигнул ему, и в этом жесте было столько мальчишеского обаяния, что Субин не смог устоять. – Руки могут забыть, но сердце – никогда. Попробуй. Просто проверь строй.

Субин медленно подошел к роялю. Его пальцы дрожали, когда он коснулся прохладной поверхности футляра. Щелчок замков прозвучал в тишине аудитории как выстрел. Внутри лежала скрипка — прекрасный инструмент с глубоким цветом дерева.

Он взял её в руки. Вес был знакомым, почти интимным. Приложив инструмент к плечу, Субин закрыл глаза.

– Ля... – прошептал он, тронув струну.

– Почти идеально, – Богом стоял рядом, наблюдая за каждым его движением. – Чуть выше.

Субин подкрутил колок. Его движения, поначалу скованные, становились плавнее. Забытое чувство резонанса в ключице отозвалось странным теплом во всем теле.

– Сыграй что-нибудь, – тихо попросил Богом. – Пожалуйста. Для меня.

Это «для меня» ударило Субина сильнее, чем любая критика профессоров. Он поднял смычок. Сначала это был лишь робкий звук, длинная нота, переходящая в другую. Но затем память тела взяла верх. Он начал играть «Размышление» Массне.

Мелодия лилась, заполняя пространство маленькой студии. Субин забыл о Бомгю, о праве, о том, что он — серьезный студент-юрист. В этот момент существовали только он, скрипка и человек, который смотрел на него с таким восхищением, какого Субин никогда не видел в чужих глазах.

Когда последний звук затих, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Субин медленно опустил скрипку, не решаясь открыть глаза.

– Это было... – голос Богама звучал непривычно хрипло. – Это было больно, Субин.

– Больно? – парень испуганно посмотрел на преподавателя.

– Больно осознавать, что такой талант прячется за стопками юридических документов, – Богом сделал шаг к нему и на мгновение коснулся его плеча. Рука была теплой и тяжелой. – Почему ты ушел, Субин-а?

– Я испугался, – честно ответил Субин, глядя в пол. – Музыка требует всего тебя. А если бы я не справился? Юриспруденция кажется... безопасной гаванью.

– Безопасность — это клетка для таких, как ты, – Богом заглянул ему в глаза, заставляя поднять голову. – Я часто вижу тебя в коридорах. Ты всегда выглядишь так, будто несешь на плечах весь мир. Но сейчас, когда ты играл... ты наконец-то дышал.

Субин почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза. Он быстро смахнул её, чувствуя себя до ужаса уязвимым.

– Простите, господин Пак. Мне пора. Друг, наверное, уже ждет.

– Субин, – Богом мягко перехватил его за запястье, когда он уже собрался уходить. – Заходи сюда иногда. Не как студент, не как староста. Просто... если захочешь подышать. У меня всегда есть свободная скрипка. И я всегда готов слушать.

Субин кивнул, не доверяя своему голосу. Он практически выбежал из аудитории, столкнувшись в дверях с Бомгю.

– Эй, ты чего такой красный? И почему у тебя глаза на мокром месте? – Бомгю подозрительно посмотрел на него, а потом заглянул в кабинет, где Богом всё еще стоял у окна. – Он что, поставил тебе двойку авансом?

– Пойдем, Бомгю, – Субин потянул друга за рукав. – Просто... соринка в глаз попала.

Весь оставшийся день Субин провел как в тумане. Слова Богама крутились в голове, вытесняя статьи кодекса. «Безопасность — это клетка». «Я всегда готов слушать».

Вечером, сидя в своей комнате в общежитии, Субин достал из-под кровати свой футляр. Он не открывал его полгода. Слой пыли на крышке казался ему немым укором.

Он открыл его и достал скрипку. Она была не такой дорогой, как та, в кабинете Богама, но она была его.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение в общем чате университета: «Завтра в 18:00 в актовом зале состоится благотворительный концерт факультета искусств. Приглашаются все желающие».

Субин знал, что Богом будет там. Он будет играть на рояле или дирижировать камерным оркестром.

– Ты идешь? – Бомгю заглянул в комнату, жуя яблоко. – Весь универ будет. Говорят, Пак Богом будет сольно выступать.

– Пойду, – твердо сказал Субин.

На следующий день актовый зал был набит битком. Субин занял место в последнем ряду, стараясь быть незаметным. Когда на сцену вышел Богом в черном смокинге, зал взорвался аплодисментами. Он сел за рояль, поправил манжеты и на мгновение замер.

Его взгляд скользнул по рядам и, к удивлению Субина, на мгновение задержался именно на нем. Богом едва заметно улыбнулся — только уголками губ, — и начал играть.

Это была сложная, экспрессивная пьеса. Субин слушал, и каждое нажатие клавиши отзывалось в нем дрожью. Он понимал, что этот человек видит его насквозь. Видит его страхи, его нереализованные мечты и ту тайную влюбленность, которую Субин так тщательно скрывал.

После концерта, когда толпа начала расходиться, Субин не ушел. Он дождался, пока зал почти опустеет, и направился к закулисью. Его трясло, но он знал, что если не скажет этого сейчас, то не скажет никогда.

Богом стоял у гримерного столика, снимая пиджак.

– Вы были великолепны, господин Пак, – тихо произнес Субин, останавливаясь в дверях.

Богом обернулся. В его глазах не было удивления, только спокойная радость.

– Ты пришел. Я надеялся на это.

– Я хотел сказать... – Субин сглотнул. – Вы были правы. Юриспруденция — это клетка. Я не знаю, смогу ли я всё бросить сейчас, на третьем курсе... но я не хочу больше молчать.

Богом подошел к нему. В полумраке закулисья он казался еще выше.

– Тебе не нужно бросать всё сразу, Субин-а. Но тебе нужно перестать прятаться. И я говорю не только о музыке.

Он сократил расстояние между ними до минимума. Субин чувствовал жар, исходящий от его тела.

– Я староста группы, – прошептал Субин, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – А вы мой преподаватель. Пусть и с другого факультета.

– Я прежде всего человек, который ценит красоту, – Богом поднял руку и осторожно коснулся волос Субина. – А в тебе её столько, что хватило бы на целую симфонию.

Субин затаил дыхание. Мир сузился до этой точки в пространстве, до этого прикосновения.

– Я влюбился в вас еще в прошлом году, – выпалил он, зажмурившись. – Это глупо, я знаю. Вы взрослый, успешный... а я просто студент, который даже не может решить, кем он хочет быть.

– Это не глупо, – голос Богама прозвучал прямо над его ухом. – Это смело.

Субин открыл глаза и увидел, что Богом смотрит на него с такой нежностью, что сердце зашлось в бешеном ритме.

– Знаешь, почему я попросил тебя сыграть вчера? – спросил преподаватель. – Я хотел убедиться, что не ошибся. В музыке невозможно солгать. Когда ты взял скрипку, я увидел твою душу. И она... она совпала с моей.

Богом медленно наклонился и коснулся губами лба Субина. Это был не поцелуй в привычном смысле, а скорее обещание. Знак того, что теперь всё будет иначе.

– Приходи завтра в студию после своих лекций, – прошептал он. – Мы начнем с Шопена. И, возможно, обсудим, как нам быть с твоим юридическим будущим.

– Я приду, – ответил Субин, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живым.

Выходя из университета в прохладный вечерний воздух, Субин посмотрел на свои руки. Они всё еще немного дрожали, но это была не дрожь страха. Это был резонанс. Струна, которая молчала три года, наконец-то отозвалась на верную ноту. И он знал, что эта музыка только начинается.