Что под маской?

Светодиодные ленты в комнате Снэйва бешено мигали, переключаясь с ядовито-зеленого на глубокий фиолетовый. В воздухе висел запах дешевого энергетика и жженой электроники — обычная атмосфера для их компании, где каждый второй был либо одержим анархией, либо пытался заглушить внутренний шум гиперпопом.

Ватсахарт сидел на краю кровати, лениво перебирая ремешки на своих штанах. Его белая маска, напоминающая лицо японской куклы, тускло отсвечивала в полумраке. Красные глаза, вечно уставшие и окруженные темными кругами, казались двумя тлеющими углями в прорезях пластика.

– Слушай, Снэйв, – Харт подался вперед, и его голос прозвучал с той самой бархатистой интонацией, которую он использовал для своих шуточных подкатов. – Если бы я был призраком, я бы преследовал только тебя. Просто чтобы смотреть, как ты забавно злишься, когда у тебя зависает комп.

Снэйв, возившийся с проводами у системного блока, фыркнул, поправляя ярко-зеленую челку. Его бирюзовая кожа в этом освещении казалась почти фосфоресцирующей.

– Очень романтично, Харт. Ты это у Лайтры подслушал? Он вчера весь вечер затирал Кетсеки про метафизическую связь душ и помаду на воротниках.

– Обижаешь, это мой эксклюзив, – Харт тихо рассмеялся, и этот звук, глухой из-за маски, заставил Снэйва на секунду замереть.

Все произошло слишком быстро. Харт потянулся за банкой на тумбочке, зацепился рукавом своей куртки за торчащий провод, и равновесие было потеряно. Он неловко взмахнул руками, задевая краем ладони крепление маски. Тонкая резинка, видимо, давно износившаяся, с сухим треском лопнула.

Маска соскользнула вниз, ударившись о ковер с глухим звуком.

Снэйв застыл, так и не выпрямившись. Он ожидал увидеть что угодно: ужасные ожоги, отсутствие челюсти, бледную пустоту. Но реальность ударила его сильнее любого глитч-бита.

У Харта было невероятно красивое лицо. Тонкие, аристократичные черты, бледная кожа, которая казалась почти прозрачной, и губы с пирсингом «змеиный укус», которые сейчас были испуганно приоткрыты. Но самым ошеломляющим был правый глаз. Прямо вокруг него располагалось большое родимое пятно — или шрам, Снэйв не успел разобрать, — идеально повторяющее форму сердца. Оно было темнее остальной кожи, четкое и болезненно-красивое, словно печать, наложенная каким-то безумным художником.

Тишина в комнате стала осязаемой, как густой кисель.

Харт среагировал мгновенно. Он закрыл лицо руками, ссутулился и буквально нырнул вниз, подбирая маску. Его пальцы дрожали, когда он пытался прижать пластик обратно к лицу.

– Черт... черт, – прошипел он, и в его голосе больше не было ни капли флирта. Только голый, первобытный страх.

Снэйв почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме 200 ударов в минуту. Он быстро отвел взгляд, уставившись на свои руки, испачканные в термопасте.

– Эй, ты чего? – Снэйв постарался, чтобы его голос звучал максимально обыденно, почти скучающе. – Я ничего не видел, Харт. Свет мигнул, я вообще в монитор смотрел.

Он врал. Врал так нагло, что самому стало тошно. Образ этого «сердца» на глазу Харта выжегся на сетчатке его глаз, как битый пиксель.

– Правда? – Харт замер, все еще прижимая маску рукой. Его голос дрожал.

– Да забей. У меня тут видюха, кажется, сдохла, вот это реальная трагедия, – Снэйв демонстративно выругался и ударил по корпусу компьютера. – Помоги лучше найти изоленту, надо эту хрень закрепить.

Харт медленно выдохнул. Снэйв чувствовал его взгляд — тяжелый, проверяющий. Через минуту Харт уже возился с маской, каким-то чудом закрепив её обрывком шнурка. Он снова стал тем самым загадочным парнем в кукольном обличье, но для Снэйва всё изменилось.

– Ты... ты уверен, что ничего не заметил? – Харт снова сел на кровать, стараясь вернуть себе непринужденный вид.

– Харт, отвали, а? – Снэйв наконец повернулся к нему, нацепив свою самую скептическую мину. – Ты скрываешь лицо с первого дня. У каждого свои загоны. Дэр вон не снимает свое фиолетовое худи, даже когда на улице плюс тридцать, потому что верит, что пентаграмма на нем защищает его от сглаза. Астерия вообще спит с кастетом. Если ты хочешь косплеить фарфоровую куклу — это твое право. Мне плевать.

Харт расслабил плечи.

– Ты лучший, Снэйв. Серьезно.

– Знаю, – буркнул тот, возвращаясь к проводам.

Но внутри у Снэйва бушевал шторм. "Красивый. Он чертовски красивый", — билась в голове одна и та же мысль. Это "сердце" на глазу... оно выглядело не как уродство, а как символ. Словно Харт носил свои чувства прямо на лице, и именно поэтому решил их спрятать.

Вечером они встретились со всей компанией в их любимом заброшенном торговом центре, где неоновые вывески всё еще работали по какой-то ошибке муниципальных служб.

Астерия, размахивая баллончиком с красной краской, что-то яростно доказывала Кетсеки. Её ярко-красные волосы в стиле шегги казались пламенем в темноте коридора.

– Я говорю тебе, анархия — это не хаос, это порядок без принуждения! – выкрикнула она, оставляя на стене жирный символ.

Кетсеки, поправляя челку-шторку, только лениво кивнул. Его многочисленные проколы — змеиный укус, укус ангела и бридж — поблескивали при каждом движении.

– Ага, ага. Расскажи это Лайтре, который вчера пытался устроить «романтический переворот» в местной кофейне, – он усмехнулся, бросив взгляд на Лайтру.

Тот стоял чуть поодаль, поправляя воротник своей любимой рубашки с принтом поцелуев.

– Любовь — это тоже форма анархии, – пафосно изрек Лайтра, подмигивая проходящему мимо Дэру.

Дэр, утопая в своем огромном фиолетовом худи, только плотнее натянул капюшон. Голубая пентаграмма на его груди казалась магическим щитом от всего этого шума.

– Вы все слишком громкие, – пробормотал Дэр, потирая септум. – Снэйв, Харт, чего вы такие пришибленные сегодня?

Снэйв вздрогнул. Он весь вечер старался не смотреть на Харта, но его взгляд то и дело возвращался к белой маске. Теперь он знал, что скрывается за этим безжизненным пластиком. Он знал про шрам-сердце, про бледную кожу, про испуганно поджатые губы.

– Да так, – Харт первым нарушил молчание, облокотившись на перила. – Снэйв просто расстроен, что я не оценил его новую подборку гиперпопа. Слишком много басов, мало души.

– Пошел ты, – беззлобно отозвался Снэйв, чувствуя, как краснеют кончики его острых ушей.

– Ого, Снэйви смущается? – Лайтра тут же оказался рядом, приобнимая Снэйва за плечи. – Неужели наш суровый техник наконец-то пал под чарами великого Харта?

– Отвали, Лайтра, – Снэйв сбросил его руку. – У тебя помада на воротнике смазалась, иди поправь.

Компания взорвалась смехом, но Снэйву было не до веселья. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он всегда ценил в Харте его юмор, его странную привязанность к романтике, их общие ночные посиделки. Но теперь к этому добавилось знание тайны. И эта тайна была слишком эстетичной, слишком правильной для его изломанного восприятия мира.

"Не влюбляйся", – приказал он себе. – "Это просто лицо. Просто шрам. Он прячет его не просто так. Если ты признаешься, что видел, всё разрушится".

Позже, когда компания разбрелась по закоулкам ТЦ, Снэйв и Харт остались вдвоем на крыше. Город внизу переливался огнями, похожими на россыпь битых пикселей.

Харт снял свою куртку с меховым воротником, оставаясь в полосатой красно-черной кофте. Маска всё еще была на нем, но теперь она казалась Снэйву лишней деталью, наклейкой на прекрасной картине.

– Снэйв, – тихо позвал Харт. – Ты ведь видел, да?

Снэйв замер, сжимая в руках банку газировки. Алюминий жалобно хрустнул.

– О чем ты?

– Перестань. Я же вижу, как ты дергаешься каждый раз, когда я поворачиваюсь к тебе правой стороной. Ты плохой актер.

Снэйв выдохнул, чувствуя, как прохладный ночной воздух обжигает легкие.

– Да. Видел.

Харт отвернулся, глядя на горизонт.

– И как тебе? Уродливо? Похоже на какую-то дурацкую метку из сопливых аниме, да?

Снэйв поставил банку на бетонный пол и подошел ближе. Ему хотелось сорвать эту маску снова, но он заставил свои руки остаться в карманах широких штанов.

– Это не уродливо, Харт. Это... – он замялся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком слащаво в стиле Лайтры. – Это как будто сигил. Твой личный знак. Оно красивое, идиот.

Харт вздрогнул. Его плечи заметно расслабились.

– Красивое? Меня в детстве дразнили "сердечным монстром". Говорили, что я проклят чувствовать слишком много. Поэтому я и ношу маску. Проще быть куклой без эмоций, чем парнем с мишенью вместо глаза.

– Мы все тут с какими-то мишенями, – Снэйв усмехнулся, потирая прокол на брови. – Астерия воюет с миром, Дэр прячется в фиолетовом коконе, я... я вообще бирюзовый. Кому, как не нам, знать, что внешность — это просто обертка для гиперпоп-кассеты?

Харт медленно повернул голову к нему. Его рука поднялась к маске, кончики пальцев замерли у самого края. Снэйв задержал дыхание. Неужели он покажет? Сейчас? По своей воле?

Но Харт только поправил резинку.

– Спасибо, Снэйв. Ты действительно лучший друг.

Это слово — "друг" — отозвалось в ушах Снэйва неприятным цифровым шумом. Он кивнул, хотя внутри всё кричало от досады.

– Обращайся. Но если ты еще раз назовешь мой плейлист бездушным, я выложу твои детские фотки в общий чат.

– У тебя их нет! – Харт снова рассмеялся, и это был тот самый звук, от которого у Снэйва внутри всё переворачивалось.

– Найду. Я же хакер, забыл?

Они простояли на крыше еще долго, обсуждая всякую ерунду, пока небо не начало светлеть, становясь из черного грязно-розовым. Снэйв старался вести себя как обычно, флиртовать в ответ на шутки Харта, толкать его плечом. Но в глубине души он понимал: он проиграл эту битву самому себе.

Трудно не влюбиться в человека, который носит свое сердце прямо на лице, даже если оно скрыто за маской. Особенно если ты — единственный, кто знает, что оно там есть.

Снэйв смотрел на профиль Харта и понимал, что этот шрам теперь будет сниться ему в самых ярких неоновых снах. И с этим ничего нельзя было поделать. Только продолжать играть роль лучшего друга, хранить чужую тайну и надеяться, что однажды Харт сам захочет снять маску навсегда.

А пока... пока в плеере Снэйва на репите стоял самый громкий и хаотичный трек, заглушающий бешеный стук его собственного сердца.