Сардукар Баад

Салуса Секундус не знала милосердия. Она была кузницей, где человеческий материал переплавляли в нечто иное, отсекая все лишнее: страх, жалость, сомнение. Маленький Баад понял это в тот день, когда его, десятилетнего оборвыша с окраин имперской столицы, бросили в общую яму с полусотней таких же детей.

На дне ямы лежал один нож.

– Выживет тот, кто захочет жить больше других, – проскрежетал голос надзирателя где-то высоко вверху, в полоске серого неба.

Баад не кричал и не плакал. Пока другие дети сбились в кучу, дрожа от холода и ужаса, он смотрел на клинок. В его глазах не было детского испуга – только холодный, почти научный интерес. Когда самый крупный мальчик бросился к ножу, Баад оказался быстрее. Он не просто ударил; он провернул лезвие так, как будто всегда знал, где находится человеческое сердце.

К вечеру в яме остался только он. Окровавленный, спокойный, он сидел на груде тел и смотрел на свои руки. В тот день он понял: боль – это всего лишь информация, а смерть – это единственный честный финал.

Годы на Салусе Секундус превратили его тело в карту шрамов. Его учили убивать всеми возможными способами, но Баад всегда предпочитал клинок. Пули могли закончиться, лазеры могли вызвать взрыв при контакте со щитом, но сталь в умелых руках была вечной.

– Ты слишком тихий, Баад, – сказал ему однажды наставник, старый сардаукар, чей глаз заменял грубый имплант. – В тебе нет ярости. Только пустота.

– Ярость мешает целиться, мастер, – ответил юноша, не отрываясь от заточки своего кинжала. – Пустоту же ничем нельзя напугать.

Наставник усмехнулся, обнажив гнилые зубы.

– Из тебя выйдет либо лучший командир Императора, либо самое страшное чудовище, которое когда-либо порождала эта планета.

– Разве это не одно и то же? – Баад поднял взгляд, и старый солдат на мгновение отвел глаза, разглядев в зрачках ученика бездну, в которой не было ни капли человеческого сочувствия.

Войны начались почти сразу. Его бросали в самые жаркие точки Галактики. На Арракисе он научился ценить воду и презирать жару. На Каладане – сражаться под проливным дождем, когда одежда тяжелеет от влаги, а ноги скользят по грязи. Но настоящим его домом стали поля сражений, где выживаемость измерялась секундами.

Во время подавления мятежа на Гиндибусе его батальон попал в окружение. Связь была прервана, припасы на исходе. Командир батальона погиб в первый же час, и командование принял Баад.

– Нас десять к одному, – прошептал сержант, прижимаясь к выжженной стене укрепления. – Мы должны сдаться или просить о парле.

Баад медленно повернул голову. Его лицо, иссеченное мелкими шрамами, оставалось неподвижным.

– Сдаться? – Он переспросил это слово так, будто оно было на языке мертвой цивилизации. – Сдаться – значит признать, что враг имеет право на жизнь. У них нет такого права. Они оскорбили Императора своим неповиновением.

– Но мы все умрем!

– Смерть – это часть контракта, – Баад вытащил два длинных ножа. – Вставай. Мы идем в атаку.

В ту ночь мятежники узнали, что такое настоящий кошмар. Баад не просто вел солдат в бой – он танцевал среди врагов. Его движения были лишены суеты. Каждый взмах клинка означал перерезанное горло или пробитую грудную клетку. Он шел сквозь огонь и крики, не меняя выражения лица. Те, кто видел его в ту ночь, говорили, что он не использовал щит – он просто знал, куда не прилетит пуля.

Когда подкрепление прибыло через три дня, они нашли Баада сидящим на троне из тел вражеских офицеров. Он методично вытирал кровь с лезвия куском знамени мятежников. Из его батальона осталось двенадцать человек, но они смотрели на своего командира с религиозным трепетом.

– Доложите обстановку, – произнес прибывший генерал, оглядывая бойню.

– Мятеж подавлен, – Баад поднялся, его движения были грациозными, как у хищника. – Пленных нет. Они занимали слишком много места.

Генерал вздрогнул. Он видел много жестокости, но в Бааде было нечто иное – абсолютная, кристально чистая психопатия, поставленная на службу Империи.

Прошли десятилетия. Баад стал легендой. Теперь он командовал элитным батальоном сардаукаров, теми, кого называли «Кровавыми жнецами». Его преданность Падишах-Императору была абсолютной не из-за любви, а из-за того, что Император был единственной силой, дававшей законное право на насилие в таких масштабах.

Новое задание привело его на борт гигантского хайлайнера Гильдии. Путь лежал к Арракису. Снова.

– Командир, – в каюту вошел его адъютант, молодой офицер, старавшийся подражать ледяному спокойствию начальника. – Барон Харконнен запрашивает аудиенцию. Он хочет обсудить детали зачистки в Арракине.

Баад сидел в полумраке, перед ним на столе лежали разобранные части сложного механизма кинжала. Он не поднимал глаз.

– Барон слишком много говорит. И слишком сильно пахнет страхом и жиром. Скажи ему, что мои люди не подчиняются его приказам. Мы здесь по воле Его Величества.

– Но, господин, он утверждает, что у него есть особые указания относительно дома Атрейдесов.

Баад замер. Его пальцы, длинные и сильные, сжали рукоять ножа.

– Атрейдесы... – он произнес это имя с легким оттенком предвкушения. – Герцог Лето воспитал хороших бойцов. Дункан Айдахо, Гурни Халлек. Говорят, они мастера клинка.

– Вы хотите сразиться с ними лично? – спросил адъютант.

Баад наконец поднял взгляд. Его глаза были пустыми, как черные дыры.

– Я хочу увидеть, как их надежда превращается в прах. Я хочу почувствовать, как их мастерство ломается о мою волю. Мастерство – это техника. А я – это сама смерть, облеченная в форму сардаукара.

Он встал, и плащ из тяжелой серой ткани колыхнулся за его спиной.

– Подготовь батальон. Когда мы высадимся, я не хочу слышать никаких стонов. Только звук стали и тишину после того, как всё закончится.

– Будет исполнено, командир. Есть ли какие-то особые распоряжения насчет гражданских?

Баад подошел к иллюминатору, за которым расстилалась бесконечная тьма космоса.

– На Арракисе нет гражданских, – тихо произнес он. – Там есть только те, кто дышит, и те, кто станет удобрением для песков. Моя задача – перевести как можно больше первых во вторую категорию.

Он коснулся шрама на щеке, полученного еще в той самой яме на Салусе Секундус. Боль давно ушла, оставив лишь холодную жажду действия. Баад не был садистом в обычном понимании слова – он не получал удовольствия от мучений. Он получал удовольствие от порядка, который наступал после того, как жизнь покидала тело врага. Мир без хаоса, мир абсолютной тишины.

– И еще одно, – Баад обернулся у самой двери. – Если барон попробует вмешаться в мои маневры – убей его связиста. А потом принеси мне голову того, кто отдаст следующий приказ.

– Но это вызовет политический скандал! – побледнел офицер.

– Скандалы – для дипломатов, – Баад едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. – А для воина существует только выполнение миссии. Император простит мне барона, если я принесу ему голову герцога.

Он вышел в коридор, где в два ряда стояли его солдаты – неподвижные, закованные в серую броню, такие же безликие и смертоносные, как и их командир. Когда Баад проходил мимо, они синхронно ударили кулаками в грудь. Гулкий звук разнесся по палубе, словно гром перед бурей.

– Мои жнецы, – негромко произнес Баад, обращаясь к строю. – Скоро мы ступим на песок, который пьет кровь уже тысячи лет. Но в этот раз я обещаю вам: он захлебнется.

Он выхватил клинок, и свет ламп хайлайнера хищно блеснул на идеально заточенной кромке.

– За Императора? – выкрикнул сержант.

– За Смерть, – ответил Баад. – Потому что сегодня это одно и то же.

В его голове уже разыгрывались сцены предстоящей битвы. Он видел вспышки щитов, слышал скрежет металла и чувствовал запах озона и крови. Это была его симфония, его единственная страсть. Психопат, рожденный в аду Салусы Секундус, возвращался на Арракис, чтобы закончить то, что начал много лет назад – превратить всю вселенную в одну тихую, безмолвную яму, где останется только он и его клинок.

Корабль вздрогнул, выходя из свернутого пространства. Внизу, в золотистом мареве, вращался Арракис. Баад смотрел на планету и видел только огромную мишень. Его пальцы привычно легли на рукоять, проверяя баланс. Он был готов. Он всегда был готов.