Месть Giyu Tomioka к Shinobu Kocho

Ночь в поместье Бабочки всегда была наполнена тихим шелестом листвы и далеким стрекотом цикад, но для Гию Томиоки этот вечер тянулся невыносимо долго. Весь день Шинобу Кочо не давала ему прохода. Её колкие замечания о том, что его «никто не любит», её вечная, застывшая на губах улыбка, за которой скрывался яд более опасный, чем тот, что она использовала против демонов, — всё это наконец переполнило чашу его терпения. Гию всегда был стоиком, человеком, чей разум подобен спокойной глади воды, но даже на самой глубокой воде порой зарождается шторм.

Он ждал, пока погаснут последние огни в коридорах, и поместье погрузится в сон. Его движения были бесшумными, отточенными годами тренировок. Он знал, где находится её комната. Он знал, что она не ждет нападения от того, кого считала лишь объектом для своих насмешек.

Когда он проскользнул в её покои, Шинобу уже спала. Её дыхание было ровным, а лицо во сне казалось непривычно спокойным, лишенным той маски иронии, которую она носила днем. Томиока замер в тени, чувствуя, как внутри него борется привычная отстраненность и новое, темное желание доказать ей, что она ошибалась. Она думала, что он слаб социально, что он не способен на ответную реакцию? Он покажет ей, что контроль может быть утрачен в одно мгновение.

Шинобу проснулась не от шума, а от инстинктивного чувства чужого присутствия. Но было поздно. Прежде чем она успела потянуться к клинку, сильные руки прижали её к футону.

– Томиока-сан?.. – её голос был полон искреннего недоумения, но он не дал ей закончить.

Грубая ткань кляпа быстро перекрыла ей возможность говорить. Шинобу отчаянно забилась, её глаза расширились от шока и гнева. Она не могла поверить, что этот молчаливый, вечно угрюмый Столп Воды решился на подобное. Гию действовал методично. Используя крепкую веревку, он связал её запястья за спиной, а затем зафиксировал щиколотки.

Через несколько минут всё было кончено. Шинобу лежала на смятых простынях, лишенная своего хаори с узором крыльев бабочки и форменной куртки. На ней осталось лишь тонкое нижнее белье и черные чулки до середины бедра, которые она всегда носила под формой. В лунном свете, проникавшем сквозь приоткрытое сёдзи, её кожа казалась фарфоровой, а изгибы тела — на удивление женственными и пышными. Несмотря на свой невысокий рост, Кочо обладала статью, которая могла бы поспорить с формами Мицури Канроджи, хотя Шинобу всегда умело скрывала это под свободными одеждами.

Гию сел рядом, тяжело дыша. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его обычно пустых глазах горел незнакомый ей огонь.

– Ты слишком много говоришь, Шинобу, – произнес он низким, вибрирующим голосом. – Ты думала, что я буду вечно терпеть твои издевки?

Шинобу что-то промычала сквозь кляп, её взгляд метал молнии. Она пыталась вырваться, но узлы были затянуты мастерски — Столп Воды знал толк в надежности. Её грудь часто вздымалась, натягивая тонкую ткань бюстгальтера, а бедра, плотные и манящие, напряглись в тщетной попытке освободиться.

– Теперь ты будешь слушать, – продолжал Гию, медленно проводя ладонью по её бедру, затянутому в шелковистую ткань носка. – Ты любишь наблюдать за реакциями людей, не так ли? Давай посмотрим, как ты отреагируешь на это.

Он коснулся её живота, чувствуя, как она вздрогнула. Его пальцы скользнули выше, к кружеву белья. Шинобу зажмурилась, её тело охватила дрожь, в которой страх начал странным образом перемешиваться с острым, колющим возбуждением. Она никогда не видела Томиоку таким — властным, решительным, опасным. Это был не тот «нелюдимый мальчик», над которым она подшучивала. Перед ней был мужчина, который взял то, что хотел.

– У тебя удивительное тело, Кочо, – прошептал он ей на ухо, придвигаясь ближе. – Жаль, что ты прячешь его за своими ядами и колкостями.

Его ладонь накрыла её грудь, сминая податливую плоть. Шинобу издала приглушенный стон, выгибаясь навстречу его руке. Её сопротивление становилось всё слабее, сменяясь тяжелым, рваным дыханием. Гию чувствовал, как под его пальцами бьется её сердце — быстро, словно крылья пойманной в силки птицы.

– Тебе ведь это нравится, не так ли? – Гию слегка прикусил мочку её уха, заставляя Столпа Насекомого содрогнуться всем телом. – Твоя улыбка исчезла. Наконец-то я вижу твое настоящее лицо.

Он спускался ниже, лаская её бедра, которые в этом положении казались еще более массивными и притягательными. Его пальцы скользили по границе между кожей и тканью чулок, вызывая у Шинобу волны жара. Она была полностью в его власти, лишенная голоса, лишенная возможности двигаться, и эта беспомощность неожиданно для неё самой отозвалась глубоким томлением внизу живота.

– М-мм! – она попыталась что-то сказать, глядя на него затуманенным взором.

– Тсс, – Гию приложил палец к её губам поверх кляпа. – Сегодня ночью здесь говорю только я. А ты будешь лишь чувствовать.

Он продолжал исследовать её тело, наслаждаясь каждым изгибом, каждой реакцией. Он видел, как на её щеках расцветает густой румянец, как пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. В этот момент между ними не было Столпов, не было войны с демонами и груза прошлого. Была только эта душная комната, лунный свет и два человека, которые слишком долго скрывали свои истинные чувства за масками безразличия и фальшивого веселья.

Гию понимал, что завтра всё может измениться. Она может возненавидеть его, может попытаться отравить при первой же возможности. Но сейчас, глядя на то, как она извивается под его руками, признавая его превосходство, он чувствовал странное удовлетворение.

– Ты больше не скажешь, что меня никто не любит, Шинобу, – тихо произнес он, наклоняясь к её лицу. – Потому что сейчас ты принадлежишь мне. Полностью.

Он развязал кляп, но она не закричала. Она лишь жадно ловила ртом воздух, глядя на него с вызовом и чем-то, что очень походило на немую просьбу не останавливаться.

– Томиока... ты... – прохрипела она, её голос был сорван. – Ты за это заплатишь.

– Возможно, – ответил он, вновь накрывая её губы своими, прерывая любые возражения. – Но не раньше, чем наступит утро.

Этой ночью Столп Воды наконец-то усмирил ядовитую бабочку, и в тишине поместья слышны были лишь их сбивчивые вздохи, свидетельствующие о том, что месть порой бывает слаще любого прощения.