Логово в Топях

В Топях пахло влажным мхом, прелой древесиной и сладостью, которую источала кожа леди Брайт. Этот запах был густым, почти осязаемым, как патока. Он пропитывал тяжелые дубовые стены их замка, путался в меховых покрывалах и оседал на кончиках пальцев Бьорна Соболя.

Бьорн, когда-то не знавший иного дома, кроме походного шатра, теперь чувствовал себя зверем, оберегающим самую драгоценную нору в мире. Его широкие плечи едва вписывались в дверные проемы, а ладони, привыкшие к рукояти меча, теперь дрожали от нежности, когда он касался своей жены.

Брайт сидела в глубоком кресле, вырезанном из цельного куска мореного дуба. Её золотисто-рыжие волосы, напоминавшие о гербе дома Горящего Древа, рассыпались по плечам, контрастируя с темным мехом соболиной накидки. Но всё внимание Бьорна было приковано к её телу.

Она была не просто беременна — она казалась воплощением самого плодородия, перезрелым плодом, который вот-вот брызнет соком от малейшего прикосновения. Её живот, огромный, тугой и идеально круглый, казался инородным телом на её изящном аристократическом стане. Кожа на нем натянулась до такой степени, что стала почти прозрачной, сияя в свете камина, словно полированный жемчуг.

– Ты снова смотришь на меня так, будто хочешь съесть, – прошептала Брайт, и её голос был полон ленивой, сытой истомы.

Бьорн подошел ближе, его сапоги глухо стучали по деревянному полу. Он опустился на колени перед её креслом, и его лицо оказалось вровень с этим монументальным животом.

– Ты пахнешь как мед и парное молоко, Брайт, – выдохнул он, прижимаясь щекой к теплой, натянутой поверхности. – Ты так тяжела. Моя маленькая куница едва может нести этот груз.

– Мне кажется, я лопну, Бьорн, – она тяжело вздохнула, и этот вздох отозвался в её груди. – Кожа трещит. Я чувствую, как наливаюсь сладостью, и мне страшно, что я просто не выдержу.

Бьорн обхватил её живот своими огромными ладонями. Его пальцы едва сошлись под её пупком. Он чувствовал, как внутри перекатывается их будущее — сильное, требовательное потомство.

– Я запрещаю тебе лопаться, – рыкнул он, и в этом рыке была смесь темной страсти и почти религиозного обожания. – Слышишь? Ты не смеешь выпускать это сокровище без моего разрешения. Ты должна хранить его в себе, пока я не решу, что мир готов принять твою спелость.

Брайт слабо рассмеялась, но смех перешел в стон. Она чувствовала, как её грудь, отяжелевшая и ставшая невероятно чувствительной, наливается молоком. Тонкая ткань сорочки уже промокла, оставляя два влажных пятна, которые сводили Бьорна с ума.

– Я так хочу пить, – проговорила она, откидывая голову назад.

Бьорн тут же вскочил. На столе стоял тяжелый глиняный кувшин, наполненный свежим, еще теплым молоком. Он поднес его к её губам, придерживая за донце. Брайт схватилась за кувшин обеими руками, её пальцы белели на фоне темной глины. Она пила жадно, крупными глотками, и несколько капель стекали по её подбородку, падая прямо в ложбинку между грудей.

Бьорн смотрел на это, не отрываясь. Его зрачки расширились, заполняя радужку тьмой. Для него, бывшего наемника, видевшего лишь смерть и голод, эта картина была высшим благословением. Его жена, аристократка с гербом куницы, была переполнена жизнью до краев.

– Еще, – выдохнула она, отрываясь от кувшина. Её губы блестели от молока.

– Ты выпьешь всё, – пообещал он. – Я хочу, чтобы ты стала еще тяжелее. Чтобы твои бедра едва выдерживали твой вес, а грудь истекала сладостью каждый раз, когда я на тебя смотрю.

Он осторожно помог ей подняться. Брайт покачнулась, её центр тяжести сместился так сильно, что она не могла сделать и шагу без его поддержки. Она действительно отяжелела — сладко, томительно, обременительно.

– Отнеси меня на подушки, – попросила она, цепляясь за его могучие плечи. – Я чувствую, как всё внутри меня натягивается. Кажется, если я сделаю неверное движение, я просто разойдусь по швам.

Бьорн подхватил её на руки. Она была тяжелой, и эта тяжесть доставляла ему почти физическое удовольствие. Он принес её на огромное ложе, заваленное мехами и подушками, и осторожно опустил в самый центр. Брайт буквально утонула в мягкости, её живот возвышался над ней, как священный холм.

– Смотри на меня, – приказал он, расстегивая её сорочку.

Когда ткань опала, Бьорн замер. Её грудь была огромной, вены проступали под кожей тонкой голубой паутиной. Соски были темными и напряженными, с них действительно срывались капли прозрачного предмолока.

– Ты трещишь от натуги, моя леди, – прошептал он, касаясь губами вершины её живота. – Моя золотая куница, ставшая такой плодородной в моих Топях.

– Бьорн, мне страшно, – она схватила его за волосы, притягивая ближе. – Когда придет время... я боюсь, что я не разрожусь, а просто взорвусь. Я слишком полна.

– Я буду держать тебя, – его голос стал низким, вибрирующим. – Я буду сжимать тебя своими руками, чтобы ты не рассыпалась раньше времени. Ты родишь мне сыновей, таких же крепких, как эти дубы. Но сейчас... сейчас я хочу видеть, как ты томишься в своей спелости.

Он начал медленно втирать в её кожу ароматное масло, его движения были уверенными и собственническими. Брайт выгибалась под его руками, её дыхание стало прерывистым. Каждый дюйм её тела был наполнен ожиданием и тяжестью.

– Ты — мое Горящее Древо, – шептал он, целуя натянутую кожу. – И твой плод будет самым сладким.

Брайт закрыла глаза, погружаясь в это ощущение. Она была фертильной, она была любимой, она была центром мира для этого грозного человека. И пусть её тело казалось ей самой огромным и неповоротливым, в его глазах она видела лишь божество, которое вот-вот одарит этот мир своей бесконечной полнотой.

– Пей, – он снова поднес кувшин к её губам. – Наполняйся. Я хочу, чтобы завтра ты стала еще больше. Чтобы ты вся была — молоко и жизнь.

Она пила, чувствуя, как внутри всё затихает, подчиняясь его воле. В этом доме, среди болот и туманов, зрела самая великая сила — сила жизни, которую лорд Соболь оберегал с темной, неистовой страстью наемника, обретшего свой единственный и самый ценный трофей.