Соболье

В те времена, когда болгарские горы Стара-Планина были еще выше, а тени в лесах — гуще, жила-была куница по имени Искра. Была она девицей дерзкой, с глазами-угольками и хвостом таким пушистым, что любая белка от зависти могла бы сброситься с кедра. Искра всегда знала себе цену и клялась на старом пне, что выйдет замуж только за соболя. И не просто соболя, а такого, чтоб в его мехе можно было утонуть, а в речах — запутаться.

Судьба, имеющая привычку подслушивать чужие клятвы, подсунула ей Тьмуша. Он был статен, черен, как безлунная полночь, и носил звание лесного рыцаря с таким достоинством, будто сам лес платил ему за это жалованье. Однако была у Тьмуша одна особенность: он слишком часто задумывался о том, зачем куницы едят полевок, если в конце концов все они станут лишь перегноем под корнями бука.

Теперь же Искра была глубоко и безнадежно беременна. Ее когда-то гибкий стан напоминал спелую дыню, а привычная дерзость сменилась внезапными приступами гастрономического безумия и философской меланхолии.

Солнце медленно опускалось за гребень горы, окрашивая сосны в цвет запекшейся крови. Тьмуш сидел на краю дупла, глядя вдаль туманным взором.

– Послушай, Тьмуш, – пропыхтела Искра, пытаясь перевернуться с боку на бок. – Если ты еще раз скажешь, что наше будущее потомство — это лишь временная форма материи в бесконечном цикле распада, я укушу тебя за ухо.

Тьмуш медленно повернул голову. Его мордочка выражала благородную скорбь.

– Искра, душа моя, – произнес он бархатным басом. – Ты слишком привязана к физическому воплощению. Разве ты не чувствуешь, как холодный ветер шепчет нам о тщете всего сущего? Твои дети родятся, будут бегать по веткам, ловить мышей, а потом...

– А потом они станут самыми красивыми кунице-соболями в этом лесу! – перебила она его, наконец найдя опору для спины. – И перестань называть их «временной формой». У этой формы сейчас так болят лапы, что она готова съесть целого глухаря. С перьями.

Тьмуш вздохнул и спрыгнул с ветки внутрь их уютного жилища, выстланного мягким мхом и перьями сойки.

– Я принес тебе кедровый орех, – сказал он, протягивая ей плод. – Но предупреждаю: внутри он может оказаться пустым. Как и наши надежды на вечное блаженство.

Искра ловко выхватила орех и в мгновение ока разгрызла его. Орех действительно оказался пустым. Она замерла, глядя на скорлупку, и в ее глазах блеснули слезы.

– Ты видишь? – Тьмуш воздел лапу к потолку. – Это метафора. Мы грызем жизнь в поисках ядра, а находим лишь пустоту и эхо собственных желаний.

– Нет, Тьмуш, – всхлипнула Искра, – это не метафора. Это значит, что ты — бестолковый охотник! Беременная жена просит еды, а ты приносишь ей экзистенциальный кризис в скорлупе!

Тьмуш смутился. Его рыцарская честь была задета. Он подошел ближе и осторожно положил лапу на ее округлившийся живот. В этот момент один из будущих наследников соболиного величия сильно толкнул отца изнутри.

– Ого, – прошептал Тьмуш, и его философская маска на миг сползла. – Какая неистовая воля к жизни.

– Это не воля, это он требует ежевики, – отрезала Искра, вытирая нос. – В нижнем овраге, под старой скалой, еще осталась пара ягод. Иди. И не вздумай по дороге рассуждать о бренности бытия с барсуком. Он вчера из-за твоих речей забыл, где спрятал запасы на зиму, и теперь сидит в депрессии.

Тьмуш выпрямился, поправил воображаемый плащ и кивнул.

– Я принесу тебе плоды земли, Искра. Хотя помни: сладость ягоды — лишь мимолетная иллюзия, призванная отвлечь нас от осознания неминуемого конца.

– Просто иди уже! – крикнула она ему вслед.

Когда хвост мужа скрылся в сумерках, Искра тяжело вздохнула и устроилась поудобнее. Она любила Тьмуша. Любила его манеру смотреть на звезды так, будто он сам их туда повесил, любила его густую черную шерсть и даже его странные речи. В конце концов, выйти замуж за соболя — это статус. А соболь-философ — это еще и культурный досуг, пусть и специфический.

Через час Тьмуш вернулся. Он был слегка взъерошен, а на ухе висел колючий репейник. В зубах он держал целую гроздь переспелой, темной ежевики.

– Я встретил сову, – сообщил он, складывая добычу перед женой. – Она спросила меня, кто я. И я ответил ей, что я — лишь тень, отбрасываемая светом сознания на полотно реальности. Она так удивилась, что уронила мышь. Я подобрал мышь, но потом подумал: имею ли я право лишать сову ее законной добычи ради своего насыщения? И я оставил мышь на пне.

Искра, уже вовсю уплетая ягоды, замерла.

– Ты оставил мышь? Свежую, жирную мышь? На пне?

– Да, – Тьмуш присел рядом, глядя в темноту леса. – Мышь — это тоже субъект. У нее могли быть свои планы на этот вечер. Свои нереализованные амбиции. Кто я такой, чтобы прерывать ее путь к самопознанию?

Искра проглотила последнюю ягоду и внимательно посмотрела на мужа.

– Тьмуш, дорогой. Я очень ценю твое благородство. Правда. Но если завтра ты не принесешь что-то более существенное, чем ягоды и философские трактаты, я сама пойду на охоту. И тогда, если я встречу ту сову, я объясню ей всё про «путь к самопознанию» так, что она до весны будет заикаться.

Тьмуш грустно улыбнулся и притянул жену к себе, согревая ее своим густым мехом.

– Ты — огонь, Искра. Ты — само действие, лишенное сомнений. Иногда я завидую твоей способности просто быть, не спрашивая «зачем».

– Зачем-зачем... – проворчала она, засыпая под мерный стук его сердца. – Чтобы дети родились. Чтобы лес шумел. Чтобы ты, дурак соболиный, не замерз этой ночью.

– Возможно, в этом и кроется истина, – прошептал Тьмуш, глядя на бледную луну, запутавшуюся в ветвях бука. – В простом тепле двух тел среди холодной бесконечности.

Он еще долго сидел без сна, слушая, как в животе Искры ворочаются маленькие кунице-соболи, и думал о том, что, возможно, пустота внутри ореха — это вовсе не символ отчаяния, а пространство для того, чтобы в нем зародилось что-то совершенно новое. Но говорить об этом вслух он не стал. Искра могла и укусить. А физическая боль, как он часто замечал, была единственной вещью, которую его философия никак не могла превратить в иллюзию.

Лес погрузился в сон. Где-то далеко ухнула сова, всё еще размышляя о тенях и сознании, а в теплом дупле на склоне болгарских гор маленькая дерзкая куница и ее статный муж-экзистенциалист видели сны. И сны эти были полны жизни, ягод и бесконечного, совершенно нелогичного счастья.