Картельные дела

Воздух в тесной комнате, казалось, наэлектризовался до предела. Грек тяжело дышал, его широкие плечи под чёрной футболкой мерно вздымались и опускались. В карих глазах, обычно скрывающих глубокую печаль двух потерянных семей, сейчас полыхало неконтролируемое пламя. Ярость, копившаяся неделями, исказила его черты.

– Ты хоть понимаешь, что ты натворил? – голос Грека сорвался на хриплый рык. – Ты полез туда, куда тебя не просили, Саня! Опять играешь в героя?

Саня стоял напротив, упёрто вскинув подбородок. Его ярко-оранжевая кофта казалась нелепым пятном света в этом мрачном конфликте. Голубые глаза, обычно искрящиеся шутками, сейчас смотрели холодно и с вызовом.

– Я делал то, что считал нужным, – огрызнулся Саня, скрестив руки на груди. – И не надо на меня орать, ты мне не отец.

– Я пытаюсь тебя спасти, идиот! – Грек сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Ты для меня... ты последний, кто у меня остался! А ты лезешь под пули ради шутки!

– Да пошёл ты со своей заботой! – выкрикнул Саня, толкнув старшего в грудь.

Это стало последней каплей. Рассудок Грека, и без того расшатанный годами потерь и постоянного напряжения картеля, окончательно помутился. Вспыльчивость, которую он так долго подавлял ради Сани, вырвалась наружу чёрным потоком. Он не помнил, как схватил младшего за плечи, как швырнул его на диван, игнорируя протесты.

В комнате воцарился хаос. Сопротивление Сани только подстегивало слепую ярость Грека. Он не слышал криков, не видел испуга в голубых глазах. Гормоны, гнев и извращенное желание подчинить, чтобы удержать рядом, смешались в ядовитый коктейль.

Насилие было резким, болезненным и лишенным всякой нежности. Саня вскрикнул, когда ткань шорт была грубо разорвана. Он пытался вырваться, его белые кроссовки беспомощно стучали по полу, но Грек навалился сверху всей тяжестью своих тридцати восьми лет опыта и мышц.

Когда всё закончилось, в комнате повисла оглушительная, мертвая тишина.

Грек отстранился, тяжело дыша. Его взгляд упал на простынь, где расплывалось ярко-красное пятно. Кровь. Его зрачки сузились, а пелена гнева спала так же мгновенно, как и нахлынула. Он посмотрел на Саню. Тот лежал, отвернувшись к стене, его тело мелко дрожало, а из глаз беззвучно катились слёзы, впитываясь в обивку дивана. Оранжевая кофта была задрана, обнажая беззащитную спину.

Осознание ударило Грека в грудь сильнее любого выстрела. Он только что уничтожил то единственное, что поклялся защищать. Он стал монстром для человека, которого любил больше жизни.

– Саня... – голос Грека дрогнул. Он протянул руку, но Саня дернулся, сжавшись в комок.

– Не трогай меня, – прошептал младший, и в этом шепоте было столько боли, что Греку захотелось вырвать себе сердце. – Уходи. Пожалуйста.

Вместо того чтобы уйти, Грек опустился на колени рядом с диваном. Его трясло. Он осторожно, боясь дышать, положил руку на плечо Сани. Тот снова попытался отстраниться, но сил на сопротивление уже не осталось.

– Прости... Боже, Саня, прости меня, – Грек притянул его к себе, несмотря на слабое сопротивление. – Я сошел с ума. Я не хотел... я просто так боюсь тебя потерять...

Он обнял Саню, прижимая его голову к своей груди. Саня сначала замер, вцепившись пальцами в край дивана, а потом его плотина рухнула. Он разрыдался, громко и надрывно, утыкаясь лицом в чёрную футболку Грека. Старший лишь крепче сжимал объятия, мерно покачиваясь и поглаживая младшего по спине, шепча бессвязные извинения.

– Тише, маленький, тише... Я здесь. Я всё исправлю, – Грек целовал его в макушку, чувствуя, как его собственные слезы жгут глаза.

Прошло около часа, прежде чем истерика Сани сменилась тихими всхлипами. Грек аккуратно поднялся и помог Сане сесть. Вид крови на ногах парня заставил Грека поморщиться от отвращения к самому себе.

– Мне нужно обработать раны, – тихо сказал он. – Потерпишь?

Саня лишь слабо кивнул, не поднимая глаз. Его упрямство куда-то исчезло, оставив лишь опустошенность.

Грек принес аптечку и таз с теплой водой. Он действовал предельно осторожно, словно работал с хрупким хрусталем. Его большие ладони, привыкшие к оружию, теперь с удивительной нежностью промывали ссадины и обрабатывали разрывы. Саня шипел от боли, когда антисептик касался кожи, и Грек тут же замирал, дуя на рану и шепча ласковые слова.

Когда с лечением было покончено, Грек помог Сане переодеться в чистую одежду и уложил его в кровать, укрыв мягким пледом. Он собирался уйти в другую комнату, чтобы не мозолить глаза, но Саня внезапно схватил его за край футболки.

– Не уходи, – едва слышно произнес он.

Грек замер, а затем медленно присел на край кровати.

– Саня, я... я не заслуживаю того, чтобы ты на меня даже смотрел. Я потерял две семьи, и я думал, что это сделало меня сильнее. А оказалось, я просто стал зверем.

Саня посмотрел на него своими голубыми глазами, в которых сквозь боль пробивалась прежняя доброта.

– Ты придурок, Грек, – Саня слабо улыбнулся, хотя губы еще дрожали. – Вспыльчивый, невыносимый придурок. Но ты единственный, кто по-настоящему заботился обо мне. Даже если твоя забота иногда похожа на катастрофу.

Грек склонил голову, пряча лицо.

– Я люблю тебя, Саня. По-настоящему. И я никогда больше... клянусь, никогда не причиню тебе боли.

Саня протянул руку и коснулся черных волос Грека, медленно проводя по ним пальцами.

– Я знаю. И я тоже... я тоже тебя люблю. Наверное, поэтому мне так больно сейчас. Но я прощаю тебя. Только не делай так больше. Никогда.

Грек поднял голову, и в его взгляде была такая преданность, какую можно встретить лишь у человека, обретшего последний смысл жизни. Он наклонился и начал покрывать лицо Сани короткими, невесомыми поцелуями: лоб, виски, кончик носа, щеки. Каждый поцелуй был как извинение, как обещание.

– Я буду беречь тебя, – шептал Грек между поцелуями. – Ты даже не представляешь, как сильно.

Саня закрыл глаза, подставляясь под ласку. Напряжение в его теле окончательно исчезло. Романтика этого момента была странной, надломленной, выросшей на руинах недавнего ужаса, но она была искренней.

Грек прилег рядом, притягивая Саню к себе и устраивая его голову на своем плече. Он продолжал поглаживать его по спине, следя за тем, чтобы одеяло плотно закрывало младшего. В эту ночь он не сомкнул глаз, охраняя сон человека, который стал для него всем миром. Он знал, что впереди долгий путь исцеления и восстановления доверия, но теперь, когда признание было сделано, а прощение получено, он был готов на всё.

Картель мог подождать. Весь мир мог подождать. Сейчас существовали только они двое: рыжеволосый парень, чей смех он обязался вернуть, и мужчина, который наконец-то нашел способ не терять свою семью в третий раз.