вне спектра

Августовский зной в Нью-Джерси был тягучим, как кленовый сироп. Рита сидела на подоконнике в своей комнате, лениво перебирая струны акустической гитары. Окно было распахнуто настежь, и занавеска едва колыхалась от слабого ветра, приносящего запах скошенной травы и разогретого асфальта.

Семь лет. Ровно семь лет назад Лиза Кадди забрала её из холодного, пахнущего хлоркой приюта, куда Рита попала после того, как полиция окончательно вывела её биологического отца из дома в наручниках. Те годы казались сейчас размытым кошмаром: звон разбитых бутылок, тяжелые шаги в коридоре и вечный страх стать невидимой. Кадди сделала невозможное — она научила Риту дышать полной грудью. Она стала мамой, о которой Рита даже не смела мечтать.

– Рита! Ты меня слышишь? – Голос Лизы донесся снизу, из кухни. – Гости будут через час. Пожалуйста, прибери в гостиной свои скейтерские журналы и... боже, чьи это кроссовки в раковине?

– Это Хаус проверял их на наличие плесневых грибков! – крикнула в ответ Рита, спрыгивая с подоконника. Ее широкие джинсы-карго глухо хлопнули по щиколоткам, а многочисленные брелоки на поясе — крошечный пластиковый скелет и аниме-фигурка — мелодично зазвенели.

Она подошла к зеркалу. Привычным, отточенным движением Рита поправила каштановые кудри, позволяя им небрежно обрамлять лицо. Самое важное было внутри — карие линзы. Она никогда не выходила к людям без них. Полная гетерохромия была её проклятием, живым напоминанием о человеке, чьи ледяные голубые глаза вспыхивали яростью перед каждым ударом. Один карий, один голубой. Рита ненавидела эту симметрию. С карими линзами она была просто «обычной», и это дарило ей иллюзию безопасности.

Спустившись вниз, она застала Кадди в состоянии легкой паники, свойственной ей перед приемом важных гостей. Лиза поправляла воротник своего строгого платья, одновременно пытаясь расставить закуски на столе.

– Кто придет-то? – Рита подцепила с тарелки кусочек сыра. – Опять спонсоры из совета директоров? Будут спрашивать, на какой факультет я собираюсь поступать, и хвалить твой выбор вина?

– На этот раз нет, – Лиза улыбнулась, и морщинки в уголках её глаз разгладились. – Это старые друзья семьи Бэрд. Мэгги и Патрик. Мы сто лет не виделись. У них, кстати, дочь твоего возраста, так что тебе не придется весь вечер слушать наши разговоры о реформе здравоохранения.

– Дочь? – Рита оживилась. – Окей, это уже интереснее. Надеюсь, она не из тех, кто носит розовые ободки и обсуждает только чирлидинг.

– Посмотрим. Иди переоденься во что-то менее... объемное? – Кадди с надеждой посмотрела на огромную черную толстовку дочери.

– Мам, это стиль, – Рита шутливо приобняла Лизу. – Реми сказала, что я выгляжу в этом как икона инди-рока. А мнению Тринадцатой мы доверяем больше, чем твоим журналам «Vogue».

– Иди уже, – рассмеялась Кадди.

Через сорок минут в дверь позвонили. Рита, уже успевшая нацепить на пальцы массивные серебряные кольца, спустилась в холл. Она ожидала увидеть типичную респектабельную семью, но когда дверь открылась, реальность дала трещину.

На пороге стояли двое взрослых и девушка, которая выглядела так, будто сошла с обложки журнала, который Рита прятала под подушкой. Огромная неоново-зеленая футболка, такие же шорты, черные волосы с ядовито-салатовыми корнями и тяжелые цепи на шее.

Рита замерла, забыв, как дышать.

– Привет, я Мэгги, – улыбнулась женщина. – А это наша дочь, Билли.

– Привет, – негромко произнесла девушка с зелеными волосами. Её голос был низким, с характерной хрипотцой. Светлые, почти прозрачные глаза Билли Айлиш внимательно скользнули по Рите, задерживаясь на её цепях и мешковатой одежде.

Рита почувствовала, как внутри всё перевернулось. Она знала каждую её песню. Она засыпала под «Ocean Eyes» и пыталась подобрать аккорды к «Bellyache». И сейчас этот человек стоял в прихожей её дома.

– Э-э, привет. Я Рита, – выдавила она, стараясь не выглядеть как сумасшедшая фанатка. – Проходите. У нас... у нас есть пицца. И мама приготовила что-то изысканное, но пицца надежнее.

Билли чуть заметно улыбнулась — уголком губ.

– Пицца — это всегда правильный выбор.

Пока взрослые ушли в столовую, девушки остались в гостиной. Повисла неловкая пауза, которую обычно Рита легко разбивала шуткой в стиле Хауса, но сейчас её остроумие куда-то испарилось.

– Классные брелоки, – Билли кивнула на её пояс. – Скелет — это подарок?

– Да, один знакомый врач подарил, – Рита немного расслабилась. – Он считает, что анатомия — это единственное, что в людях не лжет. Его зовут Хаус, он гений и придурок в одном флаконе.

– Звучит как кто-то, с кем я бы поладила, – Билли присела на край дивана, её движения были ленивыми и уверенными. – У тебя тут гитара. Играешь?

– Немного. Так, для себя.

– Покажешь? – Билли посмотрела прямо ей в глаза.

Рита почувствовала укол паники. Её карие линзы казались ей сейчас огромными фальшивыми пятнами. Билли Айлиш была воплощением искренности, а Рита буквально носила маску на глазах.

– Может, позже? – уклонилась она. – Расскажи лучше... каково это? Ну, всё это? Музыка, туры?

Билли вздохнула, откинувшись на спинку дивана.

– Иногда это похоже на то, что ты тонешь в золотой клетке. Все чего-то хотят, все смотрят. Поэтому я ношу такие вещи, – она похлопала по своей безразмерной футболке. – Чтобы никто не знал, какая я на самом деле.

– Я понимаю, – тихо сказала Рита. – Одежда как броня.

– Именно.

В этот момент в дверях появилась Реми Хэдли. Тринадцатая выглядела как всегда безупречно в своей кожаной куртке и узких джинсах. Она зашла забрать какие-то документы для Кадди, но, увидев гостью, лишь приподняла бровь.

– О, я вижу, у вас тут собрание клуба любителей оверсайза, – Реми подошла к Рите и привычно взъерошила ей волосы. – Привет, мелкая. Как дела?

– Реми! Познакомься, это Билли.

– Я знаю, кто это, – Реми кивнула Билли с тем самым спокойствием, которое Рита так в ней ценила. – Мой племянник прожужжал мне все уши твоими треками. Хорошая работа. Не делай только из этого культ личности, это портит цвет лица.

Билли усмехнулась.

– Постараюсь.

Реми перевела взгляд на Риту и на секунду задержала его. Она видела, что девочка напряжена.

– Хаус просил передать, что если ты не придешь завтра в больницу и не поможешь ему отсортировать почту, он скажет Кадди, что это ты съела его сэндвич в прошлый четверг.

– Это был он сам! – возмутилась Рита. – Он просто забыл!

– Его это не волнует. Ладно, развлекайтесь, – Реми подмигнула Рите и вышла, оставив после себя шлейф уверенности и легкого парфюма.

Когда вечер перетек в сумерки, и взрослые на кухне уже вовсю смеялись, обсуждая общих знакомых, Билли и Рита переместились на задний двор. Они сидели на деревянных ступенях, глядя на светлячков.

– Почему ты носишь линзы? – вдруг спросила Билли.

Вопрос ударил под дых. Рита замерла, её пальцы судорожно сжали край толстовки.

– С чего ты взяла?

– У тебя зрачки реагируют на свет странно. И... не знаю. Я просто вижу. Ты прячешься.

Рита молчала долго. Ей хотелось убежать, закрыться в комнате, «выключиться», как она всегда делала, когда становилось слишком страшно. Но Билли не была агрессивной. В её голосе не было осуждения, только любопытство.

– Мой отец... биологический отец, – начала Рита, глядя в землю. – У него были такие же глаза. Гетерохромия. Левый — голубой, как лед. Он был... плохим человеком. Когда я смотрю в зеркало и вижу этот глаз, я вижу его. Я не хочу быть его продолжением.

Билли подвинулась ближе. Её массивные кольца холодно блеснули в свете кухонного окна.

– Знаешь, это странно. Люди тратят тысячи долларов, чтобы выглядеть необычно. А ты прячешь то, что делает тебя уникальной, из-за какого-то парня, который этого не стоит.

– Это не просто «необычно», это его клеймо, – прошептала Рита.

– Нет, – отрезала Билли. – Это твоя деталь. Это как... как сбой в матрице, который делает картинку красивой. Покажи.

Рита колебалась. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Но в этом августовском вечере, рядом с девушкой, которая сама была «другой», страх начал отступать. Рита медленно подняла руку к глазу.

Через минуту она моргнула, избавляясь от тонкой полимерной пленки.

Она повернулась к Билли. В тусклом свете один её глаз оставался глубоким карим, а второй — тот самый, голубой — казался почти серебряным, светящимся изнутри.

Билли затаила дыхание. Она подалась вперед, почти касаясь лица Риты своим.

– Боже, – выдохнула она. – Это же чертовски круто. Это как... как будто в одном человеке день и ночь. Рита, ты хоть понимаешь, как это выглядит? Это не он. Это ты.

Рита почувствовала, как по щеке скатилась слеза, смывая остатки напряжения. Впервые за семь лет кто-то смотрел на её «изъян» с восхищением, а не с жалостью или ужасом.

– Хаус, наверное, знал, – вдруг сказала Рита, всхлипнув. – Он всё время подкалывал меня насчет «кареглазой маскировки», а я думала, он просто несет чушь.

– Этот твой доктор явно не дурак, – Билли улыбнулась и вдруг схватила Риту за руку. – Пойдем.

– Куда?

– В твою комнату. Ты возьмешь гитару, и мы что-нибудь запишем. Прямо сейчас. И ты будешь без линз.

Они просидели до глубокой ночи. Рита играла, Билли тихо напевала, подбирая гармонии к её простым, но искренним мелодиям. В какой-то момент Кадди заглянула в комнату, чтобы позвать всех к десерту, и замерла в дверях. Она увидела дочь — без линз, с растрепанными кудрями, смеющуюся вместе с новой подругой. Лиза прикрыла рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Она знала, чего стоил Рите этот шаг.

На следующее утро, когда гости уехали, Рита сидела на кухне. На ней была та же огромная толстовка, но линзы лежали в контейнере наверху.

В дверь без стука вошел Хаус. Он хромал, опираясь на трость, и выглядел так, будто не спал неделю.

– Кадди! Где мой кофе и где отчеты по... – он осекся, остановив взгляд на Рите.

Девочка подняла голову, глядя на него своими разными глазами. Она ждала едкого комментария, провокации, привычного сарказма.

Хаус несколько секунд молча изучал её лицо. Затем он хромым шагом подошел к столу, бесцеремонно взял её кружку с соком и отпил глоток.

– Ну, наконец-то, – буркнул он. – А то я уже начал думать, что у тебя там под линзой спрятан микрочип для связи с марсианами. Голубой тебе идет больше. Сочетается с твоим дурацким скелетом на поясе.

– Спасибо, Хаус, – улыбнулась Рита.

– Не за что. И не надейся, что это освободит тебя от сортировки почты. У тебя есть десять минут.

Он развернулся и пошел к выходу, но у самой двери остановился и, не оборачиваясь, добавил:

– Кстати, песня, которую вы вчера выли в два голоса... Мелодия неплохая. Но текст слишком депрессивный. В следующий раз напиши о чем-то полезном. О волчанке, например.

Рита рассмеялась. Она знала, что на языке Хауса это означало «я горжусь тобой».

Она посмотрела в окно, где солнце заливало сад ярким светом. Лето заканчивалось, но Рита чувствовала, что её настоящая жизнь — без масок и страха — только начинается. У неё была мама, которая любила её любой, была Реми, которая учила быть сильной, был невыносимый Хаус, ставший её опорой, и где-то там, в большом мире, теперь была подруга, которая видела в её глазах не прошлое, а искусство.

Рита взяла скейтборд и выбежала на улицу. Ветер бил в лицо, и мир вокруг был удивительно четким — даже без линз.