Хз

Асгард никогда не знал тишины, но для Хеймдалля мир сузился до едва слышного, мерного сопения у самой его груди. Прошло чуть больше месяца с того дня, когда его жизнь, веками выверенная и холодная, как лед Гьяллархорна, дала трещину, в которую хлынул ослепительный свет.

Один был в ярости. Всеотец кричал, что страж радужного моста сошел с ума, что тратить божественное семя на смертную женщину ради прихоти — это слабость, недостойная аса. Бальдур, чье безумие с каждым днем становилось всё более осязаемым, лишь мерзко хихикал в стороне, подначивая брата. Но Хеймдаллю было плевать. Его дар — видеть насквозь каждого в девяти мирах — впервые сослужил ему службу не для войны, а для созидания. Он видел алчность в сердце той женщины, видел её готовность продать плоть за золото, и его это устраивало. Ему не нужна была жена. Ему не нужны были интриги при дворе. Ему нужно было продолжение самого себя.

Теперь, поправляя кожаные ремни самодельной перевязи, Хеймдалль чувствовал тепло маленького тела. Девочка, его крошечная Астрид, спала, прижавшись щекой к его золоченому доспеху.

– Ну что, Гулльтопр, пора за дело, – негромко произнес Хеймдалль, похлопывая своего верного зверя по чешуйчатой шее.

Гулльтопр издал низкий рокочущий звук, словно понимая важность момента. Этот зверь, способный разорвать врага в клочья, ступал по радужному мосту на удивление мягко, боясь потревожить сон маленькой госпожи.

Хеймдалль взобрался в седло, одной рукой придерживая дно перевязи. Он не доверял нянькам. Он видел их мысли: лень, небрежность, скрытый страх перед его гневом. Никто в Асгарде не мог коснуться Астрид. Даже Труд, которая со всей своей юношеской искренностью пыталась предложить помощь, получила лишь холодный отказ.

– Ты принесешь ей заразу, – отрезал он тогда, когда племянница подошла слишком близко. – Твои руки в крови и грязи тренировочных площадок. Отойди.

Труд стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу, а за её спиной Тор лишь тяжело вздохнул, прикладываясь к кубку. Громовержец видел, что Хеймдалль окончательно потерял связь с реальностью, но в глубине души, за пеленой вечного хмеля и приказов Одина, он, возможно, даже завидовал этой безумной преданности.

Ветер Асгарда трепал светлый пушок на голове младенца. Цвет волос Астрид был точь-в-точь как у отца — холодный, платиновый блеск. Хеймдалль замер на вершине скалы, оглядывая окрестности. Его глаза, обычно сканирующие горизонт на предмет угроз, то и дело опускались вниз.

Внезапно девочка зашевелилась. Она издала короткий, требовательный звук, и Хеймдалль тут же натянул поводья.

– Тише, маленькая, тише, – его голос, обычно резкий и пропитанный сарказмом, сейчас звучал непривычно мягко.

Астрид открыла глаза. Хеймдалль каждый раз замирал, когда это случалось. Вместо обычных человеческих зрачков на него смотрели два бездонных озера фиолетового пламени — чистая энергия Биврёста, пульсирующая в младенческом взоре. Она видела мир не так, как другие. Она уже видела намерения, тени и свет.

– Ты проголодалась, я знаю, – прошептал он.

Он достал из сумки запечатанный сосуд с молоком. Каждое утро он лично посещал кормилиц, лучших женщин Асгарда, чье здоровье и помыслы он проверял своим взором. Он платил им втрое больше положенного, лишь бы они молча отдавали молоко и не смели даже смотреть в сторону его дома.

Гулльтопр заурчал, когда Хеймдалль начал кормить дочь, прикрывая её плащом от ветра. В этот момент на тропе показалась фигура. Страж мгновенно подобрался, его рука легла на рукоять меча, а глаза вспыхнули опасным золотом.

– Стой, где стоишь, полукровка, – выплюнул он.

Локи, или Атрей, как его называли в других землях, остановился в десяти шагах. За его спиной маячила массивная фигура Кратоса, который, казалось, был готов к бою в любую секунду, хотя и сохранял внешнее спокойствие.

– Я просто шел мимо, Хеймдалль, – примирительно поднял руки Локи. – Один звал нас в длинный дом. Что это у тебя?

– Тебя это не касается, – огрызнулся страж, покрепче прижимая к себе сверток. – Твои мысли смердят любопытством, которое тебе не по чину. Прочь с моей дороги.

Локи прищурился, пытаясь разглядеть, что именно прячет бог.

– Это... ребенок? – в голосе мальчика прозвучало искреннее удивление. – У тебя?

– Еще один шаг, и я вырву твой язык раньше, чем ты закончишь вопрос, – прошипел Хеймдалль.

Кратос сделал полшага вперед, его голос прозвучал подобно раскату грома, но в нем не было агрессии, лишь тяжелое предупреждение.

– Оставь его, Атрей. Отец защищает свое дитя. У него нет желания говорить с тобой.

Хеймдалль бросил на спартанца короткий взгляд. В мыслях Кратоса он не нашел издевки — только понимание, горькое и глубокое, как старые шрамы. Это взбесило Хеймдалля еще больше. Ему не нужно было сочувствие чужака.

– Убирайтесь, оба, – бросил он и, пришпорив Гулльтопра, направился прочь, в сторону самых высоких пиков, где воздух был чище, а назойливые голоса асов и их гостей не могли его достать.

Весь день он провел в патрулировании, но это было лишь оправданием. На самом деле он просто хотел быть с ней. Он показывал ей Асгард с высоты птичьего полета.

– Смотри, Астрид, – он указывал пальцем на золотые шпили дворца. – Всё это — пыль. Глупцы, мнящие себя вечными. Но ты... в тебе течет сила, которую они не смогут подчинить.

Девочка схватила его за палец своими крошечными ручонками. Хеймдалль почувствовал легкое покалывание — магия Биврёста в её крови отозвалась на его присутствие. Он знал, что Один рано или поздно попытается использовать её. Всеотец уже начал наводить справки, спрашивать о "маленьком чуде", которое Хеймдалль так тщательно скрывает.

– Пусть только попробует, – прошептал Хеймдалль в пространство. – Я вижу каждое его движение до того, как он его совершит.

Вечерело. Небо над Асгардом окрасилось в багровые тона. Хеймдалль вернулся к своему посту у ворот, но не спешил заходить внутрь. Он снял Астрид с привязи и сел прямо на траву, прислонившись к теплому боку Гулльтопра. Зверь положил голову ему на колени, оберегая покой хозяина.

Из теней моста вышел Бальдур. Его походка была неровной, а в глазах горел нездоровый огонек.

– О, наш верный пес обзавелся щенком! – пропел Бальдур, разводя руками. – Дай поглядеть, Хеймдалль. Говорят, она уродина, раз ты её так прячешь. Или, может, она слишком похожа на ту смертную девку?

Хеймдалль даже не поднял головы, но Гулльтопр предупреждающе оскалился.

– Уходи, Бальдур. Ты не чувствуешь боли, но я могу устроить так, что ты будешь вечность захлебываться собственной кровью в яме, из которой не выберешься.

– Ой-ой, как страшно! – Бальдур подошел на шаг ближе. – Один хочет видеть девчонку. Он говорит, что в ней есть потенциал. Завтра ты должен привести её в залы.

– Она не пойдет к Одину, – отрезал Хеймдалль. – Ни завтра, ни когда-либо. Она — не инструмент в его играх.

– Ты споришь со Всеотцом? – Бальдур расхохотался. – Ради куска мяса? Хеймдалль, ты деградируешь.

В этот момент Астрид проснулась. Она не заплакала. Она просто открыла свои фиолетовые глаза и уставилась прямо на Бальдура. Безумный бог замолчал. На мгновение его лицо исказилось от странного выражения — не то страха, не то благоговения. Он увидел в этих глазах отражение бесконечности, которую сам давно потерял.

– У неё... странный взгляд, – пробормотал Бальдур, отступая на шаг.

– Она видит тебя настоящего, – холодно произнес Хеймдалль. – И поверь, ей не нравится то, что она видит.

Бальдур фыркнул, пытаясь вернуть себе самообладание, и поспешно скрылся в глубине города. Хеймдалль снова остался один.

Он осторожно коснулся лба дочери своим лбом.

– Я не позволю им коснуться тебя, – пообещал он. – Пусть весь Асгард сгорит в Рагнарёке, я буду твоим щитом.

Астрид издала тихий звук, похожий на смех, и в воздухе вокруг них на мгновение заискрились фиолетовые искры Биврёста. Хеймдалль улыбнулся — впервые за три с лишним тысячи лет это была искренняя, теплая улыбка. Он знал, что впереди война, предательства и кровь, но сейчас, под защитой верного зверя и под сенью радужного моста, он был просто отцом. И этого было достаточно.

Он снова закрепил перевязь, проверив каждый узел. Завтра он снова будет патрулировать, снова будет отпускать едкие замечания в адрес Тора и следить за каждым шагом Локи. Но теперь у него был секрет, ради которого стоило жить. Фиолетовое сияние в глазах его дочери было ярче любого золота Асгарда, и он клялся всеми богами, что это сияние никогда не погаснет.