Кризис

Квартира встретила Хисына тишиной, которая была тяжелее любого крика. На кухонном столе стояла нетронутая тарелка с ужином, покрытая тонкой пленкой застывшего жира. Сону не спал — Хисын видел полоску света под дверью спальни. В груди привычно кольнуло: смесь вины, раздражения и той тягучей тоски, что преследовала их последние полгода.

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Когда они начинали, Сону было шестнадцать — рыжий лисенок с острым взглядом и колючим характером, который Хисын приручал долгими месяцами. Тогда всё казалось простым: поцелуи на задних сиденьях автобусов, общие наушники и обещания, которые в восемнадцать лет даются так легко.

Хисын снял пальто, чувствуя себя на десять лет старше своих двадцати одного. Он прошел на кухню, налил стакан воды и замер, глядя в окно на ночной Сеул.

– Опять поздно, – раздался за спиной тихий, но твердый голос.

Хисын обернулся. Сону стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его рыжие волосы были всклокочены, а зеленые глаза, когда-то сиявшие при виде Хисына, теперь смотрели холодно и испытующе.

– Было много работы в студии, Сону. Я предупреждал, – Хисын постарался, чтобы голос звучал ровно.

– Предупреждал сообщением из двух слов? – Сону усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем сарказма. – Знаешь, я иногда думаю, что ты задерживаешься специально. Чтобы просто не видеть меня.

– Это неправда, и ты это знаешь, – Хисын поставил стакан на стол слишком резко. – Перестань искать подвох там, где его нет. Я устал.

– Мы все устали, Хисын! – Сону сделал шаг вперед. – Мы живем как соседи, которые ненавидят друг друга. Ты помнишь, когда мы в последний раз просто разговаривали? Не о счетах, не о мусоре и не о твоем графике?

– А о чем говорить, если любой разговор заканчивается тем, что ты начинаешь меня в чем-то обвинять? – Хисын подошел ближе, возвышаясь над младшим. Его рост всегда давал ему преимущество, но Сону никогда не пасовал. – Ты ревнуешь меня к каждому столбу, ты постоянно недоволен...

– Я ревную, потому что ты стал чужим! – выкрикнул Сону, и его голос сорвался. – Ты здесь, но тебя нет. Я чувствую, как ты ускользаешь, и я пытаюсь удержать тебя, но ты только злишься.

Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, и воздух между ними, казалось, вибрировал от невысказанных обид. Хисын смотрел на Сону и видел в нем того самого мальчика, в которого влюбился без памяти. Тот же упрямый разворот плеч, тот же лисий прищур. Но сейчас этот «лисенок» выглядел измотанным войной, которую они вели друг против друга.

– Может, нам правда стоит закончить это? – тихо произнес Хисын.

Слова повисли в воздухе. Сону вздрогнул, словно его ударили. Его пальцы судорожно сжали края растянутого свитера.

– Ты этого хочешь? – прошептал он. – Хочешь, чтобы я завтра собрал вещи?

Хисын не ответил. Он смотрел в эти невероятные зеленые глаза и понимал, что мысль о пустой квартире пугает его до тошноты. Но и так продолжаться не могло. Они разрушали друг друга, кусочек за кусочком, превращая любовь в руины.

– Я не знаю, чего я хочу, – честно ответил Хисын, делая шаг к Сону. – Я знаю только, что мне больно. И тебе больно. Мы застряли в этой петле, Сону-я.

Сону вдруг всхлипнул — один-единственный раз — и закрыл лицо руками. Это было так непохоже на его обычную колючую манеру поведения, что у Хисына внутри всё перевернулось. Решительность, с которой он пришел домой, рассыпалась в прах.

– Иди сюда, – Хисын протянул руки и притянул младшего к себе.

Сону сначала сопротивлялся, упираясь ладонями в грудь Хисына, но через секунду обмяк, прижимаясь лбом к его плечу. Хисын обнял его крепко, вдыхая знакомый запах шампуня с ароматом персика — запах, который всегда ассоциировался у него с домом.

– Я ненавижу тебя, – глухо проговорил Сону в его футболку. – Ненавижу за то, что ты делаешь меня таким слабым.

– Я знаю, – Хисын погладил его по затылку, перебирая рыжие пряди. – Я тоже себя за это ненавижу.

Они простояли так долго, пока гул машин за окном не стих окончательно. Кризис не исчез, проблемы не решились сами собой, но в этом объятии было что-то фундаментальное. Та самая привязанность, которая была сильнее бытовых ссор и глупой ревности.

– Помнишь нашу первую зиму? – тихо спросил Сону, не поднимая головы. – Когда мы прятались от твоих друзей в старом парке и ты грел мои руки в своих карманах?

– Помню, – улыбнулся Хисын, и эта улыбка впервые за долгое время была искренней. – У тебя тогда был смешной шарф, который связала твоя сестра. Ты выглядел как огромный мандарин.

– Эй! – Сону отстранился и слабо ударил его в плечо, но в его глазах наконец-то блеснула искра прежнего тепла. – Тот шарф был модным.

– Тот шарф был ужасным, Сону-я. Но ты в нем был самым красивым человеком, которого я когда-либо видел.

Хисын взял лицо Сону в свои ладони. Большие пальцы мягко очертили скулы. Сону затаил дыхание, глядя на него снизу вверх. В этом взгляде было столько неприкрытой любви и надежды, что у Хисына перехватило горло.

– Мы совершили столько ошибок, – сказал Хисын, понизив голос до шепота. – Мы выросли, и оказалось, что быть взрослыми вместе — это чертовски сложно. Но я не готов тебя отпускать. Даже если мы будем ссориться каждый день, я хочу возвращаться к тебе.

– Ты серьезно? – в голосе Сону послышалась прежняя решительность. – Потому что если мы остаемся, я не буду молчать. Я буду требовать твоего внимания. Я буду злиться, если ты будешь забывать о наших датах.

– Я знаю твой характер, лисенок, – Хисын усмехнулся и прижался своим лбом к его. – И я не хочу, чтобы ты был другим. Просто... давай попробуем снова? Не как те дети три года назад, а как мы сейчас.

Сону медленно кивнул. Его руки поднялись и легли на талию Хисына, притягивая его еще ближе.

– Хорошо. Но начни с того, что поцелуешь меня. Прямо сейчас.

Хисын не заставил себя ждать. Его поцелуй был нежным, почти осторожным, словно он боялся разрушить это хрупкое перемирие. Но Сону, верный своей натуре, углубил его, отвечая с той страстью, которую они оба так долго подавляли. В этом поцелуе была вся их трехлетняя история: и первая влюбленность, и горечь последних месяцев, и отчаянное желание спасти то, что еще осталось.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Хисын смотрел на раскрасневшееся лицо Сону и чувствовал, как внутри него начинает медленно таять лед.

– Пойдем спать? – предложил Хисын. – Завтра суббота. Мы можем проснуться поздно.

– В обнимку? – уточнил Сону, прищурившись.

– Только так, – подтвердил Хисын.

Они легли в кровать, и Сону привычно устроился на руке Хисына, закинув на него ногу. Это была их поза, их личное пространство, где не было места конфликтам.

– Хисын? – позвал Сону в темноте, когда они уже почти заснули.

– М-м?

– Я все еще злюсь на тебя за тот ужин.

Хисын тихо рассмеялся и крепче прижал его к себе.

– Я знаю. Завтра я приготовлю тебе завтрак в постель.

– И помоешь посуду?

– И помою посуду.

Сону удовлетворенно вздохнул и закрыл глаза. Кризис не закончился за одну ночь. Им предстояло еще много долгих разговоров, извинений и работы над собой. Но засыпая в объятиях друг друга, они оба знали: пока они могут вот так держаться друг за друга в темноте, у них есть шанс.

Три года назад они встретились как дети, мечтающие о вечности. Сегодня они были взрослыми, которые решили бороться за свое «сейчас». И, возможно, это было гораздо важнее любых обещаний, данных на заднем сиденье автобуса.