Хз

Хеймдалль никогда не считал годы. Для того, кто видит движение звезд и слышит, как растет трава на другом конце Мидгарда, время — лишь бесконечный поток, лишенный формы. Но когда ему исполнилось пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет, этот поток внезапно застыл.

Он стоял на вершине Химинбьёрга, глядя на золотые шпили Асгарда, и чувствовал пустоту. Он пробовал всё: лучшие вина из погребов Одина, ласки самых прекрасных дев девяти миров, битвы, от которых содрогалась земля. Но всё это было мимолетным. Ему не нужна была жена — он слишком хорошо видел насквозь чужие души, их корысть и мелкие страсти. Он хотел того, кто стал бы продолжением его самого. Маленький сверток жизни, который он мог бы оберегать вечно.

Один, чей разум давно помутился от жажды знаний и паранойи, пришел в ярость, когда узнал о желании своего стража.

– Ты — мои глаза, Хеймдалль! – кричал Всеотец, расхаживая по тронному залу, а его вороны нервно хлопали крыльями. – Твой взор должен быть прикован к Гьяллархорну и границам, а не к колыбели! Тебе не нужны пеленки, тебе нужна бдительность!

Рядом стоял Бальдр, чья улыбка была пустой и жуткой. Бессмертие и отсутствие боли лишили его рассудка.

– Зачем тебе это, брат? – прошептал Бальдр, подходя вплотную к Хеймдаллю и заглядывая ему в лицо. – Ребенок — это слабость. Это боль, которую ты не сможешь игнорировать. Хочешь, я покажу тебе, как это — чувствовать что-то? Я могу сломать тебе кости, но ты всё равно будешь завидовать моей пустоте.

Хеймдалль лишь стиснул зубы. Он видел их безумие. Видел, как Один готов принести в жертву всё ради своей власти, и как Бальдр медленно тонет в собственном безразличии. Он не ответил им.

Он нашел ту, что искал, в тенистых переулках нижнего города. Алчная, красивая и холодная, она согласилась на сделку без колебаний. Золото и драгоценности в обмен на дитя. Для неё это было лишь средством к обогащению, для него — ценой за смысл существования.

Всю беременность Хеймдалль был одержим. Он сам охотился, принося ей лучшую дичь, следил, чтобы она пила только чистейшую воду из священных источников. Он не доверял слугам. Его чувства обострились до предела: он слышал сердцебиение плода через кожу матери, знал каждый его толчок.

Роды были долгими и мучительными. Повитуха металась по комнате, вытирая пот со лба.

– Малыш не выходит, господин! – причитала она. – Слишком крепко держится, не хочет покидать чрево!

Хеймдалль не отходил ни на шаг. Он видел сквозь стены, сквозь плоть, видел, как крошечное существо борется за жизнь. Он положил руку на живот женщины, и его божественная энергия, обычно холодная и острая, как клинок, потекла внутрь мягким теплом.

Когда раздался первый крик, мир для Хеймдалля перестал существовать. Он сразу же забрал девочку, проигнорировав протянутые руки матери, которая уже требовала свою плату.

Малышка плакала, сморщив крошечное личико. На её голове белел нежный светлый пушок, точь-в-точь как у отца. Но когда она открыла глаза, Хеймдалль замер. Её зрачки переливались всеми цветами радуги, в них пульсировал живой Биврест.

– Моя Эйр, – прошептал он, и его голос, обычно высокомерный и резкий, дрогнул от нежности.

Первые месяцы он превратил свои покои в неприступную крепость. Один бесновался, Бальдр смеялся, а Тор, вечно пьяный и угрюмый, лишь качал головой, глядя на то, как лучший воин Асгарда выбирает ткани для детской колыбели. Хеймдалль не впускал никого. Он боялся каждой пылинки, каждого сквозняка, который мог потревожить его сокровище.

Когда пришло время возвращаться на пост, он не оставил её нянькам. Он не доверял никому в этом прогнившем золотом городе. Хеймдалль собственноручно смастерил сложную перевязь из тончайшей, но прочной кожи, украшенную рунами защиты.

Теперь патрулирование границ выглядело иначе. Страж Асгарда, восседая на своем верном звере Гулльтоппе, объезжал окрестности, а на его груди, прижатая к самому сердцу, спала шестимесячная Эйр. Она привыкла к мерному ходу зверя и к свисту ветра.

Однажды днем, когда солнце Асгарда стояло в зените, Хеймдалль сидел на траве у подножия моста. Эйр сидела напротив него, опираясь на его колени. Она уже уверенно держала спинку и с любопытством хватала пальчиками золотые пластины его доспеха.

– Ну же, маленькая искра, – Хеймдалль осторожно коснулся её щеки. – Скажи: «О-тец».

Девочка пустила пузырь и радостно заагукала, пытаясь поймать его за палец.

– Нет, слушай внимательно, – он наклонился ниже, его радужные глаза встретились с её глазами. – Ты же видишь мои мысли, верно? Ты чувствуешь, как я тебя зову. Скажи это.

– А-бу... – выдала Эйр, заливаясь смехом.

– Почти, – улыбнулся Хеймдалль. – Но Один лопнет от злости, если услышит, что ты заговорила раньше, чем научилась держать меч. Давай еще раз. Па-па.

В этот момент на тропинке показалась Труд, дочь Тора. Она была одной из немногих, кому Хеймдалль позволял приближаться, чувствуя в ней искренность, которой не было у её отца.

– Всё еще мучаешь её уроками красноречия? – Труд присела рядом, с умилением глядя на малышку. – Она еще совсем кроха, Хеймдалль.

– Она — моя дочь, – гордо ответил он. – Она начнет говорить тогда, когда захочет, и это будет мудрее всего, что произносил Всеотец за последнюю сотню лет.

Труд рассмеялась, но быстро осеклась, заметив, как Хеймдалль напрягся, вглядываясь в даль. Его дар никогда не отдыхал.

Вечер опустился на Асгард, окрашивая небо в фиолетовые и багряные тона. Хеймдалль вернулся в свои покои. Это было время их особого ритуала. В большой бронзовой лохани дымилась теплая вода, пахнущая горными травами.

Он осторожно раздел Эйр, любуясь тем, как она дрыгает ножками. Для всего мира он был высокомерным, невыносимым стражем, который видел каждую грязную тайну. Но здесь, в тусклом свете свечей, он был просто отцом.

Он опустил её в воду, поддерживая ладонью под спинку. Эйр заплескала руками, обдавая его лицо и бороду брызгами.

– Эй, потише, маленькая разбойница, – притворно строго сказал он, вытирая каплю с носа. – Ты ведешь себя как Тор в медовом зале.

Девочка замерла, глядя на него своими удивительными светящимися глазами. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Хеймдалль начал аккуратно смывать воду с её плеч, продолжая что-то тихо напевать на древнем языке, который понимали только боги и звезды.

Вдруг Эйр потянулась к нему, её маленькие мокрые ручки коснулись его лица. Она сосредоточенно нахмурилась, словно собирая все свои силы.

– Па... па... – отчетливо произнесла она, и её личико озарилось широкой беззубой улыбкой. – Папа!

Хеймдалль застыл. В этот миг все звуки девяти миров, которые он слышал одновременно — шум водопадов Ванахейма, кузницы Свартальвхейма, крики грешников в Хельхейме — всё это смолкло. Остался только этот тонкий, нежный голосок.

Он осторожно вынул её из воды, завернул в мягкое полотенце и прижал к себе так крепко, как только смел.

– Да, – прошептал он, чувствуя, как в груди разливается незнакомое, щемящее тепло. – Я здесь. Я всегда буду здесь.

Он знал, что Один будет требовать от него невозможного. Знал, что впереди война, которую пророчили норны. Но теперь, когда у него был этот крошечный сверток, называющий его отцом, Хеймдалль впервые в жизни почувствовал, что готов бросить вызов самой судьбе.

Пусть весь мир сгорит в пламени Рагнарёка — он будет стоять до конца, чтобы защитить этот единственный голос, который стал для него важнее всех тайн мироздания.