Малыш

Прошло два месяца с того дня, как в огромном, пахнущем дорогим деревом и свежезаваренным кофе доме Уайны и Лэйка появилось маленькое, хрупкое существо. Кинич был похож на подбитого птенца: его кости казались прозрачными, а кожа — почти пергаментной. В свои шесть лет он весил меньше, чем здоровый трехлетний ребенок, и эта пугающая легкость каждый раз заставляла сердце Лэйка сжиматься от невыносимой нежности и боли.

Лэйк, высокий, статный омега с мягким взглядом карих глаз, часто думал о том, что его собственное бесплодие было лишь подготовкой к этой встрече. Его длинные дреды тихо шуршали по плечам, когда он склонялся над мальчиком, став для него живым воплощением безопасности.

Уайна, чей рост и суровый вид — татуированные руки, длинные черные волосы, затянутые в тугой хвост — обычно внушали трепет деловым партнерам, рядом с Киничем превращался в безмолвную, надежную скалу. Он был тем, кто загораживал маленького омегу от мира, который причинил ему столько страданий.

Но сегодня привычный уют дома был нарушен.

Кинич плакал. Это не был громкий, требовательный плач здорового ребенка. Это был тихий, надрывный скулеж, перемежаемый икотой и тяжелыми вздохами. Мальчик лежал на огромной кровати в спальне родителей, свернувшись крошечным калачиком, и его личико с необычными зелено-желтыми глазами было мокрым от слез.

– Ну же, маленький мой, тише, – Лэйк присел на край кровати, осторожно протягивая руку.

Кинич вздрогнул. Несмотря на два месяца тепла, гаптофобия и андрофобия всё еще жили глубоко внутри него. Любое резкое движение напоминало ему о тяжелой руке биологического отца, о запахе дешевой водки и боли в сломанных конечностях. Но, узнав запах Лэйка — аромат лаванды и теплого хлеба, — мальчик сам потянулся к нему, утыкаясь носом в ладонь.

– Бои... бои здеся... – прошептал Кинич так тихо, что Лэйку пришлось наклониться к самым его губам. Мальчик путал буквы, глотал слоги, создавая свой собственный, изломанный язык. – Живо-о-тик... злой... кусает Кини...

Уайна стоял в дверях, его массивная фигура заслоняла свет из коридора. Он видел, как дрожат плечи сына. Сердце бизнесмена, привыкшее к холодным расчетам, обливалось кровью.

– Он почти ничего не ел с утра, – негромко произнес Уайна, подходя ближе, стараясь не шуметь. Аудиофобия Кинича делала любой громкий звук для него подобным взрыву. – Может, это тефтели? Или он снова наглотался воздуха, когда плакал из-за грозы?

Лэйк мягко подхватил Кинича под мышки. Вес мальчика был почти неощутим — казалось, в его теле нет мышц, только хрупкие косточки и огромная, израненная душа. Омега осторожно уложил его на спину, стараясь не задеть слабые ножки, которые до сих пор плохо слушались ребенка.

– Давай посмотрим, малыш. Папа просто потрогает, хорошо? – Лэйк начал медленно расстегивать пуговицы на мягкой пижаме Кинича.

Животик мальчика был непривычно твердым и раздутым, как маленький барабан. Лэйк положил широкую, теплую ладонь на бледную кожу. Он начал аккуратно прощупывать область вокруг пупка, двигаясь по часовой стрелке. Его длинные, чувствительные пальцы ощущали каждое напряжение мышц.

– Ой! – Кинич вскрикнул и попытался отползти, в его глазах вспыхнул первобытный ужас. – Не нада... не бей... Кини хо-о-оший...

– Тсс, никто тебя не ударит, – голос Лэйка вибрировал от сдерживаемой грусти. – Смотри на меня, Кинич. Смотри в мои глаза. Это Лэйк. Я лечу твой животик. Там поселились вредные пузырьки воздуха, они хотят выйти, а мы им поможем.

Уайна присел с другой стороны, протягивая руку, но не касаясь мальчика, давая ему пространство.

– Лэйк, помнишь, что говорил врач? – тихо сказал альфа. – Массаж «I Love You» и упражнение «велосипед». У него газики застряли, от этого такие спазмы.

Лэйк кивнул. Он снова приложил руку к животу ребенка. Сначала он провел прямой линией сверху вниз по левой стороне живота Кинича (буква «I»). Движение было плавным, но достаточно глубоким, чтобы разогнать застой. Мальчик всхлипнул, но не отстранился.

– Молодец, мой храбрый котенок, – шептал Лэйк.

Затем он начал вести рукой от правого бока к левому, а затем вниз (перевернутая буква «L»). Его пальцы мягко перекатывали скопившиеся газы. Кинич зажмурился, вцепившись пальчиками в простыню.

– Тя-я-язко... – прохрипел малыш. – Пузырики... колю-ю-т...

– Я знаю, солнце, знаю. Сейчас станет легче.

Лэйк завершил цикл, рисуя перевернутую букву «U» — от нижней части правого бока вверх, через верх живота и вниз к левому боку. Он делал это снова и снова, ритмично и нежно. Кожа Кинича под его пальцами начала согреваться.

– Уайна, помоги мне с ножками, – попросил Лэйк.

Альфа осторожно взял крошечные ступни Кинича в свои огромные ладони. Он действовал так бережно, словно держал тончайший фарфор.

– Кинич, папа Уайна возьмет твои ножки, хорошо? – предупредил Лэйк.

Мальчик кивнул, хотя по его телу пробежала дрожь. Уайна начал медленно сгибать ножки Кинича в коленях, прижимая их к животику.

– Раз, два... – считал Лэйк. – Давай, малыш, тужься немножко вместе с нами.

Они начали делать «велосипед». Уайна плавно вращал худенькими ножками, имитируя езду. С каждым кругом Лэйк продолжал массировать живот, синхронизируя свои движения с движениями мужа.

– И-и-и... выдох! – скомандовал Лэйк.

Раздался характерный звук, и Кинич вдруг замер. Его личико покраснело, а затем он издал долгий, облегченный вздох.

– Вот так! – Уайна не выдержал и улыбнулся, его суровое лицо преобразилось. – Выходят злодеи!

– Еще немножко, – Лэйк не останавливался. Он снова начал круговые движения ладонью, чувствуя, как живот под рукой становится мягче, податливее. – Ты такой молодец, Кинич. Самый сильный мальчик на свете.

Спустя десять минут активного массажа и упражнений Кинич обмяк на подушках. Его дыхание выровнялось, а в глазах вместо боли появилось сонное затишье. Газики, мучившие его последние несколько часов, наконец отступили.

– Пузырики... улете-е... ли? – тихо спросил он, протягивая ручку к Лэйку.

– Улетели, малыш. Далеко-далеко, – Лэйк подхватил его на руки, прижимая к своей широкой груди.

Кинич уткнулся лицом в шею омеги, вдыхая его родной запах. Мальчик был таким легким, что Лэйку казалось, будто он держит облако.

– Папа... – прошептал Кинич.

Лэйк замер. Это было первое «папа», сказанное осознанно, а не в бреду или от испуга. Он переглянулся с Уайной. В глазах альфы стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть.

– Я здесь, – ответил Лэйк, целуя мальчика в макушку, где среди черных волос виднелись яркие бирюзовые пряди. – Мы здесь.

– Ся-я-я... сиба... – Кинич зевнул, закрывая глаза. – Люб-б... лю...

Он не договорил, проваливаясь в глубокий, целительный сон.

Уайна подошел ближе и обнял их обоих, укрывая своими мощными руками. Его татуировки на фоне бледной кожи Кинича казались причудливыми защитными знаками.

– Мы вылечим его, Лэйк, – прошептал Уайна, касаясь губами лба мужа. – Сколько бы времени это ни заняло. Мы научим его ходить, научим говорить, научим не бояться тишины.

Лэйк кивнул, чувствуя, как маленькое сердце Кинича бьется в унисон с его собственным. В этом большом доме, полном богатства и успеха, самым ценным сокровищем был этот изломанный, но начинающий восстанавливаться ребенок.

– Он уже не боится нас, Уайна, – тихо отозвался Лэйк. – А это значит, что самое страшное уже позади.

Они сидели в полумраке спальни, два огромных мужчины и один крошечный мальчик, связанные узами, которые были крепче крови. Снаружи шумел ветер, но здесь, в круге их объятий, было тепло и абсолютно безопасно. Кинич спал, и впервые за долгое время его сны были лишены теней прошлого. Теперь в его мире были только теплые руки, тихие голоса и бесконечная, всепоглощающая любовь.