Любовь в молчание

Ночной Петербург пах мокрым асфальтом и безнадегой. Ангелина шла по набережной, плотнее кутаясь в поношенную толстовку, которая уже давно не спасала от пронизывающего ветра с Невы. Дома остался ад: отчим, Александр Григорьевич, снова «принял на грудь» после очередного проигрыша в карты и, выплеснув остатки злобы на падчерицу, просто запер дверь изнутри. Для Гели это было привычным делом. С тех пор как мамы не стало, ее жизнь превратилась в бесконечный цикл из уборки, готовки и попыток заработать лишнюю копейку, чтобы не протянуть ноги.

Пехта, как называли отчима соседи, считал, что делает Геле одолжение, не вышвыривая ее на улицу. Хотя квартира принадлежала маме, юридически он был опекуном, и эта власть пьянила его не меньше дешевой водки.

Геля воткнула наушники в уши, прибавляя громкость. Грустный инди-рок заглушал мысли о том, что завтра ей снова идти на смену в кафе, а спать придется, возможно, в подъезде или на скамейке, если Пехта не проспится к утру. Она была обычной девушкой: темно-русые волосы, собранные в небрежный хвост, рост чуть выше среднего, усталые глаза, в которых слишком рано поселилась взрослая настороженность.

Она дошла до площади, где обычно собиралась «золотая молодежь» и те, кто хотел ими казаться. Рев моторов, запах жженой резины и громкий смех — здесь жизнь кипела иначе, без оглядки на ценники и завтрашний день.

Внезапно воздух прорезал такой яростный визг тормозов, что он пробился даже сквозь музыку. Геля не успела отскочить. Черная глянцевая иномарка на огромной скорости пролетела мимо, влетев в глубокую лужу. Холодная грязная вода окатила девушку с ног до головы.

– Идиоты! – выкрикнула Геля, срывая наушники. Злость, копившаяся неделями, внезапно вырвалась наружу. – Совсем мозги жиром заплыли?

Машина резко затормозила, сдав назад. Стекло со стороны пассажира медленно опустилось, и оттуда высунулся парень с приторно-слащавым лицом и высокомерным взглядом.

– Слышь, дура, смотри, куда прешь! – крикнул он, оглядывая ее мокрую одежду с явным отвращением. – Радуйся, что не задавили. Таких, как ты, тут пачками по ночам собирают.

– Это вы смотрите, придурки! – Геля шагнула ближе, не чувствуя страха — только ледяное презрение. – Для кого знаки стоят? Или папочка права купил, а зрение забыл?

Двери машины распахнулись почти одновременно. Из салона, рассчитанного на пятерых, вывалилась шумная толпа человек в восемь. Парни в дорогих куртках, девчонки в мини-юбках, несмотря на прохладу. Последней из машины вышла эффектная блондинка с идеальной укладкой — Ева Польских. Она брезгливо сморщила носик, поправляя сумочку, стоимость которой равнялась полугодовой зарплате Гели.

– Ой, смотрите, оно еще и огрызается, – протянула Ева, подходя к Геле. – Дешевка, тебе что надо? Проблем захотелось? Так мы устроим, папа быстро объяснит твоим родителям, где твое место.

– У меня нет родителей, – отрезала Геля, глядя Еве прямо в глаза. – А у тебя, видимо, нет совести.

Толпа заулюлюкала. Сладковатый парень уже хотел было подойти ближе, явно намереваясь толкнуть «наглую нищенку», но тут дверь со стороны водителя открылась с тяжелым, весомым стуком.

На асфальт ступил парень, который сразу приковал к себе всё внимание. Высокий, плечистый, с резкими чертами лица и взглядом, от которого веяло холодом. Глеб Суворов. Сын мэра, гроза ночных улиц и человек, чье имя в этом городе произносили либо с восхищением, либо с опаской. Его кулаки знали вкус чужой крови не хуже, чем он сам — вкус победы.

Глеб медленно обошел машину, не сводя глаз с Гели. В его движениях чувствовалась скрытая угроза, как у хищника, который лениво выбирает жертву.

– Чо вы вышли из машины? Сядьте все обратно, – грубо бросил он, даже не глядя на своих друзей.

Ева попыталась коснуться его плеча, надув губы.

– Глеб, ну она же нас оскорбила!

– В машину, Ева. Живо, – его голос был тихим, но в нем прозвучала такая сталь, что блондинка мгновенно осеклась и, бросив на Гелю испепеляющий взгляд, нырнула в салон.

Остальные последовали ее примеру. Площадь на мгновение стихла, оставив их двоих под светом тусклого фонаря. Глеб подошел к Геле почти вплотную. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо опасным.

– А ты… – он окинул ее взглядом с ног до головы, задерживаясь на мокрой толстовке и сжатых кулаках. – Иди отсюда. Чего ночью болтаешься? Жить надоело или приключений ищешь?

– Не твое дело, – Геля не отвела глаз, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Вы меня облили. Извиниться не хочешь?

Глеб усмехнулся. Это была не добрая улыбка, а скорее оскал человека, который привык, что перед ним лебезят.

– Извиниться? – он сделал еще полшага, сокращая дистанцию до минимума. – Ты хоть знаешь, кто я?

– Знаю. Парень, который не умеет водить и окружил себя стадом подлиз, – Геля сама удивилась своей смелости. Наверное, сказывалась усталость и понимание того, что хуже, чем дома, уже не будет.

В глазах Глеба вспыхнул опасный огонек. Он привык к яростному сопротивлению врагов или к обожанию девчонок, но эта девчонка смотрела на него с чистым, неразбавленным равнодушием к его статусу.

– Смелая, значит? – он протянул руку и резко схватил ее за локоть. – Или просто глупая?

– Руки убери, – процедила Геля, пытаясь вырваться. – Мне от тебя ничего не надо. Просто проезжай мимо в следующий раз.

Глеб на мгновение замер, чувствуя, как под его пальцами дрожит ее тонкая рука. Она была напугана, он видел это по расширенным зрачкам, но не сдавалась. В этом городе его все боялись или боготворили из-за отца-мэра, Павла Васильевича, который держал город в кулаке, а сына — в ежовых рукавицах. Дома Глеб был инструментом политики, на улице — королем. И тут эта «простушка» указывает ему на правила.

– Глеб, ну мы едем или как? – крикнул из машины тот самый смазливый парень.

Суворов медленно разжал пальцы.

– Иди домой, мелочь, – бросил он, разворачиваясь. – Пока я не передумал быть добрым.

– Мне некуда идти, – тихо, почти про себя, сказала Геля, но в ночной тишине слова прозвучали отчетливо.

Глеб остановился у дверцы машины. Он не обернулся, но его спина заметно напряглась.

– Твои проблемы, – бросил он, садясь за руль.

Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставив после себя лишь облако выхлопных газов. Геля осталась стоять на пустой площади. Холод начал пробирать до костей. Она вытерла лицо рукавом, чувствуя вкус грязной воды на губах.

– Ненавижу, – прошептала она в пустоту.

Она не знала, что Глеб Суворов, глядя в зеркало заднего вида, еще долго провожал взглядом ее одинокую фигуру, пока она не скрылась в тени питерских дворов. В его голове, обычно занятой гонками и разборками, неожиданно застрял этот дерзкий взгляд и фраза: «Мне некуда идти».

Дома Глеба ждал тяжелый разговор с отцом о предстоящем благотворительном приеме и мягкая улыбка матери, Ирины Александровны, которая единственная видела в нем человека, а не наследника престола. Но перед глазами почему-то стояла девчонка в мокрой толстовке.

А Геля, найдя открытый чердак в старом доме на Гороховой, устроилась на пыльных досках, подложив под голову рюкзак. Завтра будет новый день. Завтра отчим протрезвеет и потребует денег. Завтра ей снова придется быть сильной.

Она еще не знала, что эта встреча на площади была лишь началом шторма, который навсегда изменит их жизни, сталкивая два мира, которым никогда не суждено было пересечься. Один мир — из золота и власти, другой — из боли и выживания. И в этом столкновении искры обещали превратиться в настоящий пожар.