Пикассо

Голова раскалывалась. Каждое движение отзывалось тупой болью в висках, словно кто-то забил туда сотню гвоздей. Чонсон застонал, пытаясь пошевелиться. Тело ныло, мышцы были ватными, а во рту царила неприятная сухость. Он попытался открыть глаза, но веки казались неподъемными. Тяжесть, давящая на грудь, не позволяла сделать глубокий вдох.

Постепенно сознание возвращалось. Звуки. Приглушенные, непонятные. Запах. Сладковато-приторный, с металлическими нотками. Вкус. Горький, словно он проглотил пару таблеток без воды. Чонсон приложил усилие и наконец распахнул глаза.

Первое, что он увидел, был потолок. Высокий, лепной, с витиеватыми узорами, которых он никогда раньше не встречал. Странно. Он точно не помнил, чтобы в его квартире был такой потолок. Затем взгляд скользнул по комнате. Полумрак. Высокие окна, занавешенные тяжелыми бархатными шторами, пропускали лишь тусклый, рассеянный свет. Мебель. Массивная, старинная, из темного дерева. Кресла с резными подлокотниками, шкаф, украшенный позолотой, небольшой столик, заставленный какими-то непонятными предметами.

И он сам. Лежал на кровати. Широкой, с высоким изголовьем, украшенным резьбой. Под ним мягкий матрас, накрытый шелковым покрывалом. Но что-то было не так. Одежда. На нем была только рубашка. Шелковая, белая, с широкими рукавами. Его рубашка? Нет. Он никогда не носил такое.

Чонсон попытался подняться. Голова закружилась, и он снова упал на подушки. Но прежде чем это произошло, он почувствовал что-то на своей шее. Тяжелое, давящее. Он дотронулся до нее рукой. Кожа. Широкий ошейник из темной кожи. К нему крепилась массивная цепь. Длинная, толстая, она уходила куда-то в сторону кровати. Паника медленно, но верно начала подступать.

Он резко сел. Боль в голове усилилась, но сейчас это было неважно. Цепь. Она была прикована к изголовью кровати. Чонсон потянул за нее. Звяканье металла пронзило тишину комнаты. Цепь была крепкой. Намертво.

А потом он почувствовал это. На правой ноге. Еще одна цепь. Такая же толстая и тяжелая, прикрепленная к лодыжке. Она тоже уходила куда-то под кровать.

«Что, черт возьми, происходит?» – пронеслось в голове.

Сердце забилось быстрее. Адреналин начал поступать в кровь, разгоняя остатки тумана в сознании. Он огляделся. Комната была незнакомой. Ничего, что могло бы напомнить ему о его собственной жизни. Ничего, что могло бы дать ему подсказку, где он находится.

Чонсон попытался вспомнить. Последнее, что он помнил, было преследование. Он был на задании. Очередная жертва Пикассо. Ужасающая находка. Распотрошенное тело, кровью нарисованная картина на стене. Он был на шаг ближе. Ему казалось, он почти догнал его. Но что потом? Пустота. Ничего.

Он спрыгнул с кровати. Цепи натянулись, с противным скрипом. Длина их была достаточной, чтобы дойти до края комнаты, но не более. Он был пленником.

«Моя рация? Телефон? Униформа?» – прошептал он, пытаясь найти хоть что-то.

Он обыскал кровать, перевернул подушки, заглянул под матрас. Ничего. Только шелковые простыни и тяжелое покрывало. Он подошел к окну, насколько позволяла цепь. Попытался раздвинуть шторы. Они были слишком тяжелыми, слишком плотными. Он не мог увидеть, что снаружи.

«Кто это сделал? Кто похитил меня?»

Внезапно в его голове всплыло имя. Пикассо. Это мог быть только он. Но почему? Зачем? Он всегда оставлял своих жертв мертвыми. А Чонсон был жив. И это было еще более пугающим.

Он вернулся к кровати, опустился на нее, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Ему нужно было думать. Анализировать. Он был детективом, черт возьми. Он раскрывал самые запутанные дела. И он выберется из этого.

В этот момент его взгляд упал на небольшой столик рядом с кроватью. На нем стояла серебряная тарелка, накрытая крышкой. И рядом с ней – стакан с водой.

Голод и жажда напомнили о себе. Он был голоден. И чертовски хотел пить. Он протянул руку к стакану, но остановился. Это могло быть ловушкой. Отравлено?

Но жажда была сильнее. Он сделал глоток. Вода была чистой, прохладной. Он выпил ее залпом.

Затем он поднял крышку с тарелки. Под ней лежали фрукты. Виноград, клубника, персики. Все свежее, сочное. И рядом – несколько кусочков торта. Шоколадный. Его любимый.

Чонсон замер. Как? Как он мог знать? Никто не знал, что он любит шоколадный торт. Кроме…

В голове промелькнула мысль, от которой по спине пробежал холодок. Он чувствовал, что за ним следят. Давно. Каждое его движение, каждое слово, каждый шаг.

«Пикассо…» – снова прошептал он.

Он посмотрел на торт. Он не был голоден. Страх перебивал все остальные чувства. Но он знал, что ему нужно есть. Чтобы сохранить силы. Чтобы думать.

Он отломил кусочек торта. Шоколад таял во рту, оставляя приятное послевкусие. Это было странно. Неуместно. Он был пленником, прикованным цепями, а ему подавали десерт.

Чонсон отложил торт. Ему нужно было осмотреть комнату. Тщательно. Каждую деталь. Возможно, он что-то упустил.

Он прошел по комнате, насколько позволяли цепи. Окна. Высокие, со ставнями, которые, кажется, были заперты снаружи. Дверь. Массивная, из темного дерева, с тяжелым резным узором. Без ручки. Заперта.

Он попытался найти скрытые камеры. Вентиляционные отверстия, углы потолка, картины на стенах. Ничего. Но это не означало, что их не было. Пикассо был хитер. Он был гением. И он был болен.

Чонсон вернулся к кровати. Он сел, обхватив голову руками. Он должен был выбираться. Он должен был найти способ. Он был детективом. Он найдет его.

В это время он услышал шаги. Медленные, размеренные, приближающиеся к двери. Сердце ухнуло в пятки. Он поднял голову, напрягшись. Он был готов к бою. Насколько это было возможно, будучи прикованным.

Дверь медленно отворилась. Беззвучно. В проеме показался силуэт. Высокий, стройный. Свет из коридора падал на него, создавая ореол вокруг его головы.

Чонсон затаил дыхание. Он не мог разглядеть лица. Но он чувствовал его присутствие. Оно было тяжелым, давящим, пропитанным чем-то темным и опасным.

Фигура вошла в комнату. Медленно, грациозно. И остановилась в нескольких шагах от кровати.

«Проснулся, мой маленький детектив?» – прозвучал голос. Глубокий, бархатистый, с легкой хрипотцой. Он был приятным, но в нем слышалась скрытая угроза, которая заставила Чонсона вздрогнуть.

Наконец, фигура вышла из тени. И Чонсон увидел его.

Ли Хисын.

Высокий, с тонкими чертами лица, пронзительными глазами. Красивый. Ужасающе красивый. Его волосы были темными, слегка растрепанными, обрамляя лицо, которое казалось вырезанным из мрамора. На его губах играла легкая, едва заметная улыбка. Улыбка хищника, который наконец поймал свою добычу.

Чонсон замер. Он знал его. Он видел его фотографии в газетах, в полицейских досье. Но он никогда не видел его вживую. Он был еще более красив, чем на фотографиях. И еще более опасен.

«Пикассо», – выдохнул Чонсон.

Хисын кивнул. Его глаза блеснули в полумраке.

«Ты ждал меня, не так ли?» – сказал он. «Я чувствовал это. Твое нетерпение. Твое желание. Ты так долго охотился за мной. И вот, наконец, ты здесь».

Чонсон сжал кулаки. Ярость начала закипать в его груди.

«Зачем ты это делаешь?» – прорычал он. «Зачем ты убиваешь этих людей? Зачем ты держишь меня здесь?»

Улыбка Хисына стала шире. Она была жуткой, искаженной, безумной.

«Убиваю?» – он приподнял бровь. «Я создаю искусство, мой милый детектив. Я художник. А они… они просто материал. Холст. Краски».

Он сделал шаг ближе. Чонсон инстинктивно отпрянул, но цепи не дали ему отойти дальше.

«А ты…» – Хисын протянул руку и провел кончиком пальца по щеке Чонсона. Его прикосновение было холодным, как лед. Чонсон вздрогнул. «Ты – мой шедевр. Моя муза. Мое вдохновение».

Глаза Хисына горели безумным огнем. Он смотрел на Чонсона с такой интенсивностью, что казалось, он видит его насквозь.

«Я наблюдал за тобой, Чонсон. Долго. Очень долго. Ты такой умный. Такой целеустремленный. Такой красивый».

Он провел пальцем по ошейнику на шее Чонсона.

«Ты не представляешь, как долго я мечтал о том, чтобы ты был моим. Прикованным. Беззащитным. Полностью в моей власти».

Чонсон почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Это был не просто убийца. Это был маньяк. Психопат. И он был одержим им.

«Ты болен», – прошептал Чонсон.

Хисын рассмеялся. Звук его смеха эхом разнесся по комнате. Он был ненормальным, истерическим.

«Болен?» – он покачал головой. «Нет, мой дорогой. Я просто… другой. Я вижу красоту там, где другие видят лишь смерть. Я чувствую жизнь там, где другие чувствуют лишь страх».

Он снова сделал шаг ближе, наклонившись к лицу Чонсона. Его дыхание опалило кожу.

«Я люблю тебя, Чонсон. До безумия. До дрожи в коленях. До истерического смеха. И я хочу оторвать твое сердце, и съесть его. Маленького, глупого детектива, который лезет не в свое дело».

Чонсон почувствовал, как его желудок скрутило. Каннибал. Он знал это. Он читал досье. Но услышать это своими собственными ушами, из уст самого убийцы, было куда более ужасающим.

«Ты никогда не получишь мое сердце», – прорычал Чонсон.

Хисын выпрямился. Улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением холодной решимости.

«О, ты ошибаешься, мой дорогой. Я получу все, что захочу. И ты… ты будешь моим».

Он повернулся и направился к двери.

«Отдыхай, детектив. Тебе понадобятся силы. Наша игра только начинается».

Дверь снова закрылась. Тихо. Беззвучно. Оставив Чонсона одного в полумраке, прикованного цепями, с пульсирующей болью в голове и леденящим страхом в сердце. Он был в ловушке. В логове Пикассо. И он не знал, что ждет его дальше. Но одно он знал точно. Он не сдастся. Он будет бороться. До последнего вздоха.