.

Тишина в тронном зале была такой густой, что её можно было резать ножом. Единственными звуками были шелест пергамента под рукой Тилла и редкие шорохи, издаваемые Иваном, который сидел на коленях монарха, связанный и почти бездыханный. Месяцы заточения оставили на его теле не только физические, но и глубокие душевные шрамы. Кожа под тонкой тканью рубашки была испещрена метками и засосами — свидетельствами чужой, властной страсти. Его руки и ноги были крепко связаны, лишая возможности сопротивляться, а магия Тилла сковывала его волю, делая послушной марионеткой.

Тилл, с виду безразличный, сосредоточенно просматривал свитки и указы. Его длинные пальцы, иногда отвлекаясь от бумаг, нежно, почти играючи, гладили мягкие волосы Ивана, затем скользили по нежной коже шеи, оставляя за собой дорожку мурашек, и, наконец, касались бледной щеки. Каждое прикосновение было пропитано тем же холодным, расчётливым контролем, что и его взгляд. Иван, казалось, давно смирился со своей участью, его глаза потухли, а обычно живое лицо застыло в маске отчаяния. Он был лишь красивой игрушкой, живым трофеем в руках безжалостного правителя.

«Утилизировать приют номер семь», – произнес Тилл буднично, не отрывая взгляда от документа, который он подписывал. Его голос был ровным, без единой эмоции, словно речь шла о сносе ветхого здания, а не о гибели десятков детских жизней. «Вместе со всеми обитателями. К утру, чтобы ни следа не осталось».

Пальцы Тилла, до этого ласково поглаживающие волосы Ивана, замерли. Иван вздрогнул. Приют. Дети. Его сердце, что казалось уже давно окаменевшим, сжалось от боли. Он представил их испуганные глаза, их тонкие голоса, их беззащитность. Это было слишком. Слишком даже для него, того, кто пережил столько унижений и страданий.

«Нет…» – прошептал Иван, его голос был настолько тихим, что едва ли его можно было услышать даже в абсолютной тишине тронного зала. Это был первый звук, который он издал, обращаясь к Тиллу, за последние месяцы. Его голос был хриплым, словно долгое время он не использовал голосовые связки, но в нём прозвучала такая отчаянная мольба, что даже холодный воздух в зале, казалось, вздрогнул.

Тилл медленно опустил свиток, его взгляд, до этого прикованный к бумагам, поднялся и устремился на Ивана. В его глазах вспыхнул опасный огонёк. Он медленно наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от лица Ивана. Магия, что всегда окружала Тилла, мгновенно сгустилась, прижимая Ивана ещё крепче к его груди, словно Тилл боялся, что тот исчезнет. Иван почувствовал, как его тело пронзает дрожь, а сердце забилось в бешеном ритме. Он был так близок к Тиллу, что чувствовал жар его тела, его дыхание на своей коже.

«Неужели твой голосок прорезался?» – прошептал Тилл, его голос звучал как бархатный яд. В нём не было ни тепла, ни удивления, только холодный, насмешливый тон. Он медленно провел кончиком пальца по метке на шее Ивана, отчего тот болезненно выдохнул. «Я уж думал, ты разучился говорить. Или просто забыл, что у тебя есть язык».

Иван поднял на него свои полные слёз глаза. «Пожалуйста… не делай этого», – прошептал он, его голос дрожал, но он продолжал говорить, несмотря на страх, что сковывал его. «Дети… они ни в чём не виноваты».

Тилл усмехнулся, его губы изогнулись в жестокой улыбке. «Невиновны? В моём мире нет невиновных, Иван. Есть только те, кто полезен, и те, кто подлежит утилизации. И, поверь мне, этот приют давно стал рассадником нежелательных элементов». Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались мочки уха Ивана. «Но знаешь что? Твой голос… он так давно молчал. И теперь, когда он зазвучал, я чувствую… некое любопытство».

Тилл отстранился на мгновение, чтобы поймать взгляд Ивана, а затем снова склонился, его дыхание опалило кожу. «Ты хочешь спасти этих детей, верно? Твоё доброе, наивное сердечко не выносит мысли о их гибели. Как мило. Но знаешь, Иван, доброта – это роскошь. Роскошь, которую ты не можешь себе позволить».

Он медленно провёл пальцем по линии подбородка Ивана, затем остановился на его губах. «Что ты готов отдать, чтобы спасти их? Что ты готов сделать для меня, чтобы я изменил своё решение?»

Иван молчал, его глаза были полны отчаяния. Он знал, что Тилл не сделает ничего просто так. Каждое его действие было пропитано расчётом, каждый жест имел скрытый смысл. Он был хищником, а Иван – его добычей. Но дети… он не мог просто так сдаться.

«Всё», – прошептал Иван, его голос был едва слышен. «Всё, что ты захочешь».

Улыбка Тилла стала ещё шире, и в ней промелькнуло что-то зловещее. «Всё? Какое громкое заявление, Иван. Но ты ведь знаешь, что я могу хотеть очень многого. И ты также знаешь, что я не люблю, когда мои игрушки лгут мне». Он слегка сжал челюсть Ивана, заставляя его поднять взгляд. «Ты ведь не будешь лгать мне, верно? Ты ведь будешь послушным мальчиком?»

Иван кивнул, слёзы текли по его щекам. Он не мог говорить, не мог сопротивляться. Его тело было в плену, его воля была сломлена, но его сердце отказывалось принять эту жестокость.

«Хорошо», – пробормотал Тилл, его палец теперь скользил по засосу на шее Ивана, останавливаясь на пульсирующей вене. «Тогда давай поговорим о цене. Цена за жизни этих детей будет… высокой. Очень высокой. И ты заплатишь её сполна, Иван. Ты будешь моим. Полностью. Каждая частичка твоего существа будет принадлежать мне. Твои мысли, твои чувства, твоё тело. Всё. Ты будешь дышать мной, жить мной, существовать только для меня».

Он снова наклонился, его губы коснулись губ Ивана. Это был не поцелуй, а скорее метка, обещание владения. Холодное и безжалостное. Иван вздрогнул, но не отстранился. У него не было сил.

«Ты будешь моим личным рабом, Иван», – прошептал Тилл, его голос звучал как смертный приговор. «Моим живым трофеем. И каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду помнить, что ты принадлежишь мне. Что ты отдал себя за жизни этих детей. И ты будешь благодарен мне за это. Ты будешь благодарен мне за то, что я позволил им жить. Ты будешь благодарен мне за то, что я дал тебе шанс проявить свою так называемую доброту».

Тилл отстранился, его глаза сверкали. Он поднял свиток с указом об уничтожении приюта. Иван следил за каждым его движением, затаив дыхание. Тилл медленно разорвал свиток пополам, затем ещё раз, и ещё, пока от него не остались лишь мелкие клочки пергамента, которые он небрежно бросил на пол.

«Считай, что это твой первый урок, Иван», – произнес Тилл, его голос был холодным, но в нем прозвучала нотка удовлетворения. «Урок о том, что в моём мире всё имеет свою цену. И ты, мой дорогой Иван, только что заплатил очень высокую цену. Теперь ты мой. Полностью. И я не потерплю неповиновения».

Он снова поднял взгляд на Ивана, его глаза были полны торжества. «Что ж, теперь, когда твой голос прорезался, может быть, ты захочешь мне что-нибудь ещё сказать? Или, может быть, ты захочешь показать мне, насколько ты благодарен за мою милость?»

Тилл слегка сжал руку на талии Ивана, притягивая его ещё ближе. Иван почувствовал, как его тело охватывает жар, смесь страха и отчаяния. Он был в ловушке, но он спас детей. И эта мысль, несмотря на всю боль, давала ему крошечную, едва уловимую надежду. Он поднял свои полные слёз глаза на Тилла и прошептал: «Спасибо…»

В этом слове было столько боли, столько унижения, столько смирения, что Тилл, казалось, на мгновение замер. Но затем его улыбка вернулась, ещё более жестокая, ещё более торжествующая.

«Вот так. Хороший мальчик», – прошептал Тилл, его пальцы снова зарылись в волосы Ивана, а затем скользнули по его шее, оставляя за собой ощущение ледяного прикосновения. «Теперь ты знаешь своё место. И знаешь, что происходит, когда ты осмеливаешься говорить со мной. Теперь ты мой. Навсегда».

Он наклонился и поцеловал Ивана. Это был нежный, но в то же время властный поцелуй, который лишал Ивана остатков воли. Он чувствовал себя пустым, опустошённым, но в то же время осознавал, что сделал правильный выбор. Он спас детей. И это было всё, что имело значение.

Тилл отстранился, его глаза были полны какого-то странного, хищного блеска. Он снова вернулся к своим документам, но теперь его взгляд время от времени скользил по Ивану, словно он проверял, не исчез ли тот, не растворился ли в воздухе. Иван был здесь, на его коленях, связанный, ослабленный, но живой. И теперь он принадлежал Тиллу. Полностью. И он знал, что его жизнь никогда не будет прежней. Его голос прорезался, но какой ценой. Ценой его свободы, его воли, его самого.