.

Холодный пот стекал по вискам, прокладывая дорожки сквозь спутанные пряди. Каждый вдох давался с трудом, легкие горели, а сердце отбивало бешеный ритм, стуча где-то в горле. Тоге стиснул зубы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь удержать стон, рвущийся из груди. Он чувствовал, как мир вокруг него сужается до одного лишь ощущения – невыносимого, всепоглощающего.

Годжо.

Его руки. Его губы. Его тело, тяжелое и властное, прижимающее к простыням. Его голос, низкий и хриплый, шепчущий что-то бессвязное, но такое… такое правильное. Тоге не понимал слов, но понимал интонации, чувствовал энергию, растворяющуюся в воздухе, обволакивающую, проникающую в каждую клетку.

«Тунец…» — выдохнул он, когда волна удовольствия захлестнула его с головой, выбивая остатки самоконтроля. Это было единственное, что он мог произнести, единственное, что не несло в себе угрозы, не могло ранить. Единственное, что позволяло ему оставаться собой, даже когда он полностью растворялся в другом человеке.

Годжо усмехнулся, его губы скользнули по шее Тоге, оставляя за собой дорожку из влажных поцелуев. «Мой маленький тунец, — промурлыкал он, — какой же ты… вкусный». Его слова, казалось, проникали под кожу, вызывая мурашки. Тоге вздрогнул, когда Годжо прикусил мочку его уха, и тихонько всхлипнул.

Это было не просто физическое желание. Это было что-то гораздо более глубокое, более сложное. Годжо был для Тоге якорем и одновременно бурей. Он был тем, кто нарушал все его правила, кто заставлял его чувствовать то, чего он так старательно избегал. Чувствовать. Жить.

Тоге всегда жил в клетке. Клетка его проклятой речи, клетка его ответственности, клетка его страха причинить боль. Он молчал, наблюдал, анализировал. Он был стеной, за которой прятались его истинные эмоции. Но Годжо… Годжо был ураганом, который сносил все стены.

Иногда Тоге ненавидел его за это. Ненавидел за то, что Годжо видел его насквозь, за то, что он не давал ему спрятаться, за то, что он заставлял его чувствовать себя таким… уязвимым. Но чаще всего он просто… позволял. Позволял Годжо быть Годжо. Позволял ему нарушать его границы, потому что в глубине души Тоге знал, что только так он может по-настоящему дышать.

«Икра…» — прошептал Тоге, когда Годжо углубил поцелуй, его язык скользнул в рот Тоге, исследуя, дразня, требуя. Это был призыв, мольба, разрешение.

Годжо застонал в ответ, его тело напряглось. Он знал язык Тоге лучше, чем кто-либо другой. Он знал его скрытые значения, его тайные желания. «Моя икра, — прохрипел он, — ты сводишь меня с ума».

Их движения стали более отчаянными, более хаотичными. Тела сплетались, языки переплетались, дыхание сбивалось. Комната наполнилась стонами, хрипами и шепотом, который был едва слышен, но чувствовал себя как удар грома.

Тоге чувствовал, как его сознание отключается, уступая место чистому инстинкту. Он цеплялся за плечи Годжо, его пальцы впивались в сильные мышцы, оставляя красные следы. Его голова запрокинулась, открывая шею для новых поцелуев, новых укусов. Он хотел чувствовать все. Хотел, чтобы Годжо оставил на нем свои метки, доказательство их безумной, опасной связи.

Годжо, казалось, читал его мысли. Его губы скользнули от шеи к ключицам, оставляя за собой цепочку поцелуев, которые жгли, как огонь. Он был хищником, а Тоге – его добычей. Но в этой игре ролей не было жертв, были только двое, растворяющиеся друг в друге.

«Ты весь мой, — прошептал Годжо, его голос был низким, почти рычащим. — Весь мой, Инумаки».

Тоге не мог ответить. Он мог только кивнуть, его глаза были затуманены, а тело дрожало от напряжения. Он был его. Полностью и без остатка. И это было страшно. И это было прекрасно.

Кульминация наступила внезапно, как удар молнии. Тоге выгнулся, его тело содрогнулось, а изо рта вырвался сдавленный стон, который был больше похож на всхлип. Он почувствовал, как волна удовольствия прокатилась по всему его телу, выбивая воздух из легких, заставляя его цепляться за реальность.

Годжо последовал за ним, его тело напряглось, а мышцы задрожали. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Тоге, его дыхание было горячим и прерывистым. «Инумаки…» — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько боли, столько желания, столько… всего.

Они лежали так некоторое время, тяжело дыша, их тела были сплетены, как две лианы. Пот стекал по их коже, смешиваясь, создавая единое целое. Тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием, казалась оглушительной.

Медленно, неохотно, Годжо отстранился, но не полностью. Он перевернулся на бок, обнимая Тоге, прижимая его к своей груди. Его подбородок упирался в макушку Тоге, а рука поглаживала его спину.

Тоге чувствовал, как его тело медленно приходит в себя, но разум все еще был в тумане. Он прислушивался к равномерному биению сердца Годжо, к его теплому дыханию. Это было утешительно, успокаивающе.

«Лосось…» — прошептал Тоге, его голос был хриплым и слабым. Это было слово благодарности, слово удовлетворения, слово… любви.

Годжо усмехнулся, его рука зарылась в волосы Тоге, нежно поглаживая их. «Ты всегда знаешь, что сказать, мой маленький тунец».

Тоге почувствовал, как расслабляется, растворяясь в объятиях Годжо. Он закрыл глаза, позволяя себе почувствовать эту близость, эту теплоту, эту… безопасность. Он знал, что это всего лишь временное перемирие. Что скоро Годжо снова станет Годжо – самоуверенным, игривым, дерзким. А он снова станет Тоге – сдержанным, самоотверженным, молчаливым.

Но сейчас… сейчас они были просто двумя людьми, которые нашли друг в друге что-то, что позволяло им быть самими собой, без масок, без ограничений.

«Инумаки…» — Годжо нарушил тишину, его голос был необычно мягким.

Тоге приоткрыл глаза, взглянув на него.

«Ты знаешь, — начал Годжо, его взгляд был устремлен куда-то в потолок, — что я никогда не… ну, ты знаешь. Я никогда не был таким с кем-либо еще».

Тоге кивнул. Он знал. Он чувствовал это. Годжо был человеком, который привык держать всех на расстоянии, прячась за своей силой и своей шутовской манерой. Но с Тоге он был… другим. Он был настоящим.

«Я… я не знаю, что это значит, — признался Годжо, его голос был тихим, почти неуверенным. — Но это… это хорошо».

Тоге медленно поднял руку и коснулся щеки Годжо. Его кожа была еще горячей от страсти, но взгляд был наполнен какой-то необычной для него растерянностью.

«Горчица…» — прошептал Тоге. Это было слово, которое означало «да». Да, это хорошо. Да, это правильно. Да, я чувствую то же самое.

Годжо посмотрел на него, его глаза, обычно скрытые за повязкой, сейчас были открыты, и Тоге увидел в них что-то, что заставило его сердце сжаться. Что-то глубокое, что-то… настоящее.

«Я… я не хочу, чтобы это заканчивалось, — сказал Годжо, его слова звучали как признание. — Я не хочу, чтобы ты… уходил».

Тоге сжал его руку, пытаясь передать все свои невысказанные чувства. Он не мог сказать «я люблю тебя». Его проклятая речь не позволяла ему произнести такие слова, не рискуя причинить боль. Но он мог показать. Он мог чувствовать.

«Стручковый перец…» — прошептал он, прижимаясь к Годжо еще сильнее. Это было его обещание. Обещание остаться. Обещание быть рядом. Обещание верить.

Годжо улыбнулся, и эта улыбка была искренней, не той, что он обычно носил на публике. Она была для Тоге. Только для него.

«Мой Инумаки, — прошептал Годжо, целуя его в макушку. — Мой маленький тунец».

Они лежали в тишине, каждый погруженный в свои мысли, но объединенные общей нитью. Нитью, которая была соткана из невысказанных слов, из прикосновений, из взглядов. Нитью, которая была сильной, как проклятие, и хрупкой, как паутина.

Тоге знал, что их отношения были сложными, запутанными, возможно, даже опасными. Годжо был магнитом для проблем, а Тоге был тем, кто всегда оказывался рядом, чтобы помочь ему справиться с ними. Но он не мог представить себе другой жизни. Не мог представить себе жизни без Годжо, без этого хаоса, без этой страсти, без этой… любви.

Он закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в сон, зная, что в объятиях Годжо он будет в безопасности. Зная, что даже в мире, полном проклятий и опасностей, они нашли друг в друге убежище. И этого было достаточно. Для них двоих.