« вы кто такие, идите нахуй »

Обычное утро в церкви Сарвенте редко бывало по-настоящему обычным. Для большинства людей «обычное» означало бы тишину, покой и, возможно, пение хора. Для Рува это означало… относительную тишину. Сарвенте, его вечная спутница, всегда находила способ нарушить молчание, будь то её звонкий смех, неуместное пение или очередная попытка заставить его улыбнуться. Сегодня, казалось, день обещал быть даже спокойнее обычного. Солнечные лучи проникали сквозь витражные окна, раскрашивая пол причудливыми узорами, а лёгкий ветерок шевелил занавески на втором этаже. Рув сидел на одном из обвалившихся столбов, которые Сарвенте так тщательно воссоздала в этой иллюзорной версии церкви, подаренной ему. Его руки, как всегда, были глубоко в карманах куртки, а взгляд блуждал по стенам, не задерживаясь ни на чём конкретном. Он ценил эти моменты относительного затишья, когда не нужно было никого отгонять, никому угрожать, и даже Сарвенте была занята своими делами, не донимая его.

Сарвенте, в свою очередь, расставляла свежие цветы в вазах, напевая какую-то незамысловатую мелодию. Её движения были грациозны, несмотря на внушительный рост и вес, который она так искусно скрывала. Она была воплощением жизнерадостности и тепла, полной противоположностью Рува. И именно это, возможно, их и связывало.

Внезапно, без всякого предупреждения, тяжёлые деревянные двери церкви резко распахнулись, ударившись о стены с громким стуком. Рув мгновенно напрягся, его белые глаза сузились. Незнакомцы. Он ненавидел незнакомцев. И особенно тех, кто врывался без стука. Сарвенте вздрогнула, уронив вазу с цветами, которая с глухим звуком упала на пол, но не разбилась, лишь расплескав воду. Её улыбка мгновенно исчезла, сменившись выражением лёгкого раздражения, а затем и любопытства.

На пороге стояли двое. Парень и девушка. Они были… странными. Очень странными.

Парень был похож на Рува – бледная кожа, белые глаза без зрачков, но его внешность была более… хаотичной. Белые растрёпанные волосы, торчащие во все стороны, пара тонких чёрных рогов, выглядывающих из шевелюры, и огромные чёрные крылья, которые, казалось, были слишком велики для его спины. Он был одет в бордовый свитер и чёрную бабочку, что в сочетании с его рогами и крыльями выглядело совершенно абсурдно. На его лице играла наглая ухмылка, а в глазах читалось неприкрытое веселье.

Девушка рядом с ним была полной противоположностью. Длинные серо-розовые волосы, собранные в два хвоста с бантами, однотонный рог, торчащий из головы, и две заколки-крестики в волосах. На ней была спортивная куртка с бирюзовыми полосами, чёрная юбка и белые колготки с сандалиями. Её лицо было лишено каких-либо эмоций, глаза – один розовый, другой голубой – смотрели с полным безразличием. Она держала в руках толстую книгу, уткнувшись в неё, словно происходящее её совершенно не касалось.

Рув не двигался, но его тело было готово к атаке. Его взгляд скользнул от парня к девушке, анализируя каждую деталь. Эти двое не были похожи на обычных прихожан, и уж тем более не на тех, кто искал бы здесь спасения или утешения.

— Ого, а вот и родители! — воскликнул парень, его голос был на удивление звонким и полным ехидства. Он сделал широкий жест рукой, указывая на Рува и Сарвенте, словно представляя их публике. — Мама, папа, а вы и не ждали, да?

Рув мысленно выругался. «Родители»? Что за бред? Он никогда не был чьим-то отцом. Его жизнь была посвящена бегству, выживанию и защите Сарвенте. Никаких детей в его планах не было и быть не могло.

Сарвенте, кажется, была не менее озадачена. Её лицо приняло выражение, которое Рув видел лишь изредка – смесь недоумения и лёгкого испуга.

— Прошу прощения, — начала она, пытаясь сохранить свою обычную приветливость, хотя её голос был немного напряжён. — Вы, должно быть, ошиблись церковью. Мы не…

— Ошиблись? — фыркнул парень, перебивая её. Он сделал несколько шагов вперёд, его крылья слегка задели дверной косяк. — Ну уж нет, мамочка! Эту церковь я узнаю из тысячи. Тем более, что она сейчас в твоём любимом розовом цвете, а не в папином мрачном сером.

Рув почувствовал, как его челюсти сжались. Этот наглый мальчишка не только назвал их родителями, но и намекнул на его эстетику, которую знала лишь Сарвенте. Как?

— Что за… — начал Рув, его голос был низким и угрожающим, как раскаты грома.

Парень, казалось, ничуть не испугался. Напротив, он усмехнулся ещё шире, обнажив ряд острых, треугольных зубов.

— Ой, папочка злится, — протянул он. — Ну-ну, не надо так. Мы же семья! Селевер, если что. А это моя сестра, Расази.

Девушка, Расази, оторвалась от книги и подняла на них свои разноцветные глаза. Она лишь кивнула, затем снова уткнулась в чтение, словно это было самым важным делом в мире.

— Селевер? Расази? — повторила Сарвенте, её брови слегка нахмурились. Она посмотрела на Рува, ища в его глазах хоть какой-то намёк на понимание. Но Рув был так же озадачен, как и она.

— Мы не знаем никаких Селевера и Расази, — отрезал Рув. — И уж тем более не являемся вашими «родителями». Убирайтесь отсюда.

— Ой, да ладно, пап, — Селевер закатил глаза. — Мы же знаем, что ты любишь отрицать очевидное. А мама… ну, мама просто слишком добра, чтобы сразу признаться.

Он подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах от Сарвенте.

— Смотри, мам, — сказал он, протягивая руку. На его ладони появился небольшой, мерцающий розовый портал. В нём на мгновение мелькнули знакомые очертания церкви, но она была другой – в серых тонах, с обвалившимися колоннами, и Рув сидел на одной из них, а Сарвенте стояла рядом, приложив руку к его щеке. Изображение было настолько реалистичным, что Рув почувствовал лёгкий укол в груди. Это был момент из их прошлого, когда они только начинали доверять друг другу.

Сарвенте ахнула, закрыв рот рукой. Она узнала этот момент.

— Это… это невозможно, — прошептала она.

— Почему же? — ухмыльнулся Селевер, портал исчез. — Мы же не из вашего мира, но мы существуем. Мы видели, как вы ссорились, как мирились, как мама пыталась научить папу улыбаться… безуспешно, кстати.

Рув почувствовал, как его обычно ледяное сердце сжалось. Этот мальчишка знал слишком много. То, что знали только они с Сарвенте.

— Откуда… — начал Рув, но Селевер снова перебил его.

— Откуда? Ну, мы живём в Пустоте, так сказать. Наш собственный мир, где мы можем наблюдать за всеми альтернативными вселенными, включая вашу. Мы — ваши дети из одной из таких вселенных. Неканоничные, как вы бы сказали. Но это не значит, что мы не настоящие.

Расази, наконец, подняла голову от книги. Её безэмоциональный голос прозвучал неожиданно чётко.

— Мы хотим быть с вами, — сказала она. — Здесь. В этом мире.

Сарвенте посмотрела на Рува, её глаза были полны вопросов. Рув же смотрел на Селевера, пытаясь найти в его наглой физиономии хоть какой-то намёк на ложь. Но его белые глаза, лишённые зрачков, ничего не выдавали.

— Вы… вы утверждаете, что вы наши дети из другой вселенной? — осторожно спросила Сарвенте.

— Именно! — воскликнул Селевер, довольный тем, что их начали воспринимать всерьёз. — И мы здесь, чтобы остаться. Нам надоело сидеть в Пустоте и смотреть, как вы там в любовь-морковь играете.

Рув закатил глаза. «Любовь-морковь». Ещё чего.

— Мы не «играем в любовь-морковь», — прорычал он. — И у нас нет детей.

— О, папочка, — Селевер покачал головой. — Ты такой упрямый. Но мама… мама всё понимает, да?

Сарвенте, кажется, действительно что-то понимала. Или, по крайней мере, пыталась. Её взгляд был прикован к Селеверу, затем к Расази. В её глазах мелькнула нежность, которую Рув видел только тогда, когда она смотрела на него.

— Если вы действительно наши дети… — начала Сарвенте, но Рув перебил её.

— Сарв, ты не можешь им верить, — сказал он, его голос был жёстким. — Это какая-то уловка.

— Какая уловка, пап? — Селевер фыркнул. — Чтобы получить бесплатное жильё и еду? Ну, возможно. Но мы же ещё и ваша семья.

Рув скрестил руки на груди. Ему не нравилась эта ситуация. Совсем не нравилась. Его инстинкты кричали об опасности, но что-то в словах Селевера, в его наглой уверенности, и в безмолвном присутствии Расази заставляло его сомневаться.

— Докажите, — потребовал Рув.

Селевер снова ухмыльнулся.

— Ну, хорошо. Что бы ты хотел увидеть, папочка? Твои тайные тренировки по метанию серпа, которые ты проводишь по ночам, когда думаешь, что никто не видит? Или как мама каждый раз падает с кровати во сне, а ты её ловишь, даже не просыпаясь?

Рув замер. Он действительно делал это. И никто, кроме Сарвенте, не должен был об этом знать. Его белые глаза расширились на долю секунды, а на лице промелькнуло что-то похожее на гнев, смешанный с… смущением. Красные пятна выступили на его щеках.

Сарвенте посмотрела на Рува, затем на Селевера. В её глазах зажёгся огонёк понимания.

— Он… он действительно это делает, — прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к Селеверу.

— Конечно, делает! — Селевер победоносно улыбнулся. — А ещё, папочка, ты ненавидишь сладости, но когда мама печёт свой фирменный острый пирог, ты его ешь, потому что он не сладкий. И ты никогда не плакал, но когда мама плачет, ты молишься с ней, хотя тебе это неприятно.

Каждое слово Селевера било точно в цель. Рув чувствовал, как его обычно невозмутимая маска трещит по швам. Он не любил, когда его личные привычки и эмоции выставлялись напоказ.

— Довольно, — прорычал Рув, его голос был низким и полным угрозы. — Как ты…

— Откуда я знаю? — Селевер пожал плечами. — Я же сказал, мы наблюдаем. И мы хотим быть частью этого.

Сарвенте подошла к Селеверу, её лицо было серьёзным.

— А что насчёт меня? — спросила она. — Что ты знаешь обо мне?

— О, мама! — Селевер рассмеялся. — Ты боишься мотыльков, думаешь, что они злые духи. Ты постоянно рассказываешь папе шутку про «апдог», и он каждый раз на неё ведётся. И ты спишь, разговаривая во сне, вспоминая старые, иногда жестокие, воспоминания, а папа потом извиняется утром.

Сарвенте закрыла глаза, глубоко вздохнув. Её плечи опустились. Это было слишком много. Слишком много совпадений, слишком много личных деталей.

— Я… я верю, — сказала она, открывая глаза. В них стояли слёзы, но это были слёзы не грусти, а… удивления и какой-то странной радости.

Рув недоверчиво посмотрел на неё.

— Сарв, ты серьёзно?

— Рув, — Сарвенте взяла его за руку, её прикосновение было тёплым и успокаивающим. — Он знает всё. Всё, что знаем только мы. Это… это должно быть правдой.

Рув чувствовал себя так, словно его мир перевернулся. Его жизнь, такая упорядоченная и предсказуемая (насколько это было возможно рядом с Сарвенте), теперь была нарушена появлением этих двух… детей.

— А что это за лента на твоём глазу, пап? — внезапно спросил Селевер, указывая на чёрную повязку Рува. — Мама тебе её дала, чтобы напомнить о вашем обещании. Только ты не помнишь, когда это было.

Рув отдёрнул руку от Сарвенте, его лицо побледнело. Это была лента Сарвенте. Её лента. Он носил её годами, не зная, почему. Теперь он вспомнил. Отрывки воспоминаний, нечёткие, как старые фотографии, промелькнули в его сознании: маленькая девочка, протягивающая ему розовую ленточку, обещание встретиться снова…

Его обычно стальной взгляд теперь был полон смятения. Он посмотрел на Сарвенте, которая тоже, казалось, что-то вспомнила. Её глаза были широко раскрыты.

— Лента… — прошептала она. — Я… я дала её тебе, когда мы были детьми.

Рув почувствовал, как его грудь сжалась. Он не помнил. Он не помнил свою единственную подругу детства. Но она помнила. И теперь эти двое…

— Значит, вы… — начал Рув, его голос был необычно тихим.

— Наши дети, — закончила Сарвенте, улыбаясь сквозь слёзы. — Из другой вселенной.

Селевер победоносно ухмыльнулся, а Расази, наконец, закрыла книгу и подняла взгляд, на её лице появилось некое подобие удовлетворения.

— Ну что, папочка? — сказал Селевер. — Теперь ты веришь? Или мне ещё рассказать, как ты воруешь у богатых, а мама ругается, но потом всё равно пользуется этими деньгами, чтобы купить нам еды?

Рув промолчал. Он просто стоял там, глядя на двух незнакомцев, которые утверждали, что они его дети, и на Сарвенте, которая уже обнимала Селевера. Его мир, его обычный, предсказуемый, хоть и хаотичный, мир, только что изменился навсегда. И, к своему удивлению, он не чувствовал привычного желания сбежать. Лишь лёгкое, едва уловимое… тепло. И лёгкий, едва заметный румянец на щеках.