Exhaustion

Холод пола просачивался сквозь кожу, добираясь до самых костей, но боль внутри была куда сильнее. Кремлин открыл глаза, и мир вокруг него качнулся, расплываясь в мутных пятнах. Первое, что он почувствовал — это запах. Смесь дешевого перегара, пота и чего-то приторно-сладкого, от чего к горлу мгновенно подкатила тошнота.

Он лежал на боку, съежившись, среди мусора, обломков мебели и разбитых бутылок. Его гордость — длинные, темно-зелёные волосы, которые он обычно вычесывал часами, — сейчас напоминали спутанный, грязный кокон. Они были пропитаны липкой дрянью, перемешаны с пылью и осколками.

Кремлин попытался пошевелиться, и резкая вспышка боли в пояснице заставила его вскрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий сип. Воспоминания начали возвращаться короткими, бьющими наотмашь кадрами.

Дерек. Его тяжелые руки. Смех, в котором не было ничего человеческого. Грохот падающего стула. Страх, сковавший тело, когда Кремлин понял, что его сарказм и острый язык в этот раз не станут защитой, а лишь раззадорят зверя.

Его вывернуло желчью прямо на грязный пол. Тело сотрясала крупная дрожь. Он чувствовал себя не просто сломленным — он чувствовал себя оскверненным, словно эта грязь впиталась глубоко под кожу, в самую суть, которую он так тщательно оберегал все эти годы, пока растил Эвила, пока вытаскивал Вагнера из наркотического ада.

Раздался стук в дверь. Короткий, размеренный. Единственный человек, который всегда стучал, прежде чем войти, проявляя то уважение, которого Кремлин, по собственному мнению, редко заслуживал.

– Кремлин? Ты спишь? – Голос Вагнера звучал приглушенно, но в нем уже слышались нотки беспокойства. – Ты не отвечал на звонки со вчерашнего вечера.

Кремлин замер, перестав дышать. Он хотел крикнуть «уходи», хотел спрятаться, провалиться сквозь землю, но мышцы не слушались. Он лишь сильнее вжался в пол, пытаясь прикрыться своими длинными волосами, словно зеленым саваном.

Дверь медленно открылась. Вагнер вошел, как всегда, безупречный: высокая фигура, белоснежные дреды, собранные в аккуратный узел, спокойное, доброе лицо. Но это спокойствие испарилось в ту же секунду, когда его взгляд упал на разгромленную комнату и на дрожащий комок человеческого горя в центре этого хаоса.

– О боже... Кремлин! – Вагнер в два шага преодолел расстояние и упал на колени рядом с другом. – Что случилось? Кто это сделал?

Он потянулся, чтобы коснуться плеча Кремлина, но тот дернулся, издавая сдавленный, животный звук.

– Не трогай... не надо... – прохрипел Кремлин, не поднимая головы.

– Тише, это я. Это Вагнер, – голос великана дрожал от сдерживаемой ярости и ужаса. – Посмотри на меня. Кто здесь был? Это был Дерек, да? Я видел его машину в квартале.

При упоминании имени Кремлина словно ударило током. Его прорвало. Он не плакал — слез не осталось, они выгорели еще ночью под тяжестью чужого тела. Его начало бить в конвульсиях. Он вцепился пальцами в собственные предплечья, оставляя красные борозды.

– Он... он сказал, что я ничтожество... – Кремлин заговорил быстро, захлебываясь словами. – Он сказал, что я всегда буду грязью, как в детстве... Вагнер, он... он не останавливался, даже когда я просил... Я просто хотел, чтобы это кончилось... Пожалуйста, скажи, что это кончилось...

– Всё кончено. Я здесь, – Вагнер, не обращая внимания на сопротивление, осторожно, но крепко обхватил его, прижимая к своей широкой груди.

Внутри Вагнера всё выло и рушилось. Он хотел прямо сейчас найти Дерека и ломать его кости одну за другой, пока тот не начнет молить о смерти. Он помнил, как Кремлин, этот маленький, колючий человек с зелеными волосами, сидел с ним ночами, когда Вагнера ломало от зависимости. Как Кремлин отдавал последнее, чтобы у его младшего брата Эвила была чистая одежда и еда. И видеть его сейчас таким — раздавленным, лишенным остатков достоинства — было невыносимо.

– Тебе нужно помыться, Кремлин. Давай, я помогу тебе встать, – тихо сказал Вагнер, стараясь, чтобы его голос звучал максимально ровно.

Кремлин поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза, обычно полные едкого ума, теперь были пустыми и пропитанными первобытным ужасом.

– Я не могу... – прошептал он. – Вагнер, я не могу к себе прикоснуться. Я чувствую его на себе. Везде. Я грязный. Я... я не отмоюсь.

– Отмоешься, – твердо отрезал Вагнер, подхватывая его на руки, как ребенка. Кремлин был пугающе легким, почти невесомым. – Я помогу. Я всё сделаю.

В ванной комнате Вагнер действовал предельно осторожно. Он включил теплую воду, следя, чтобы она не была слишком горячей. Кремлин сидел на краю ванны, уставившись в одну точку, пока Вагнер аккуратно разбирал его спутанные волосы.

– Будет немного больно, – предупредил Вагнер, когда начал вымывать из прядей грязь и остатки ночного кошмара.

– Уже не будет, – безжизненно отозвался Кремлин. – Самое больное уже случилось.

Вагнер молчал, сосредоточенно намыливая длинные волосы. Он видел синяки на тонких запястьях, багровые пятна на бедрах и спине. Каждая отметина на теле друга отзывалась в сердце Вагнера тупой болью. Он смывал пену, стараясь не делать резких движений.

– Помнишь, как ты читал мне нотации, когда я сорвался в первый раз? – спросил Вагнер, пытаясь отвлечь его. – Ты сказал тогда, что шрамы — это просто карта того, где мы были, но они не определяют, куда мы идем.

– Я был идиотом, – отозвался Кремлин, закрывая глаза под струями воды. – Красивые слова не работают, когда тебя втаптывают в пол.

– Работают. Просто сейчас тебе нужно время.

После душа Вагнер бережно просушил полотенцем зеленые пряди, которые теперь снова стали мягкими, хоть и выглядели тускло. Он достал из шкафа любимые вещи Кремлина: старый, уютный свитер с принтом из «Аркейна», домашние шорты и свежее белье. Кремлин одевался медленно, его руки всё еще мелко дрожали.

– Иди на кухню, на диван. Я приготовлю что-нибудь, – скомандовал Вагнер.

Кремлин послушно побрел в сторону кухни. Он сел на диван, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Он выглядел таким маленьким в этом огромном свитере, словно пытался исчезнуть в нем, раствориться.

Вагнер суетился у плиты, стараясь не шуметь посудой. Он сделал крепкий сладкий чай и поджарил тосты, надеясь, что запах еды вернет Кремлина в реальность. Но когда он поставил тарелку перед другом, тот даже не взглянул на неё.

Через десять минут Кремлин заснул, прямо там, сидя, привалившись головой к спинке дивана. Истощение взяло свое.

Вагнер постоял над ним минуту, поправляя плед, а затем вернулся в комнату. Зрелище разгрома снова ударило по глазам. Он начал убирать. Он собирал осколки бутылок, выкидывал грязное белье, оттирал пятна с пола. Он делал это с какой-то яростной методичностью, выплескивая гнев в физический труд.

Когда комната приняла относительный порядок, Вагнер вернулся на кухню. Он осторожно поднял спящего Кремлина на руки. Тот во сне жалобно всхлипнул и прижался щекой к его плечу, ища защиты даже в бессознательном состоянии.

Уложив его на чистые простыни, Вагнер сел на пол рядом с кроватью. Тишина квартиры давила на уши. Он вспомнил рассказы Кремлина о его детстве — о голоде, о побоях отчима, о том, как он прятал маленького Эвила в шкафу, принимая удары на себя. Кремлин строил свою жизнь по кирпичику, создавая этот колючий, саркастичный панцирь, чтобы больше никто и никогда не смог причинить ему боль.

И теперь всё это было разрушено за одну ночь.

Вагнер закрыл лицо руками. Первые слезы, которые он сдерживал всё утро, наконец прорвались. Он плакал беззвучно, содрогаясь всем своим мощным телом. Он не знал, как помочь тому, кто привык помогать всем остальным. Он не знал, как склеить разбитую душу, когда осколки были слишком мелкими.

– Я найду его, Крем, – прошептал он в темноту комнаты. – Клянусь, я его уничтожу.

Но в глубине души Вагнер понимал: месть не вернет Кремлину свет в глазах. Предстоял долгий, мучительный путь из темноты, и Вагнер не был уверен, хватит ли у его друга сил пройти его еще раз.