Ккек

Гостиная утопала в густом полумраке, который лишь изредка прорезали вспышки монитора и тусклый свет гирлянды, которую Маша упорно отказывалась снимать даже после праздников. В этом доме царил хаос, замешанный на крепком кофе, запахе собачьего корма и едких шутках, от которых у любого нормального человека завяли бы уши. Но здесь нормальных не было.

– Если ты еще раз промахнешься по мячу, я заставлю тебя пересчитывать все запятые в тетрадях моих пятиклашек, – донесся спокойный, но угрожающий голос Вадима из угла дивана.

Вадим, самый старший и, пожалуй, единственный, кто сохранял рассудок в этой компании, листал какой-то методический планшет. Работа учителем выработала в нем стальное терпение: даже когда в классе летали стулья, он не повышал голоса. И уж тем более он никогда не срывался на своих сожителях, хотя поводов они давали предостаточно.

– Эй! Это дискриминация по росту! – Даня, яростно клацая кнопками геймпада, едва не подпрыгивал на месте. Его белые волосы растрепались, а ярко-салатовая толстовка казалась кислотным пятном в сумерках. – В футболе главное — маневренность, а не то, дотягиваешься ли ты до верхней полки с печеньем!

– В футболе главное — попадать в ворота, а не в виртуального судью, – хмыкнула Таня, крутя на пальце волейбольный мяч. Ее короткие желтые волосы задорно топорщились. – Даня, признай, ты просто мазила. Пошли лучше завтра на площадку, я покажу тебе, как правильно подавать.

– Чтобы ты мне опять нос разбила своим «случайным» ударом? Нет уж, спасибо, – Даня фыркнул и отложил контроллер.

В дверном проеме появилась Маша. Самая взрослая из девушек, она излучала какое-то запредельное спокойствие. На ней был ярко-розовый кардиган — цвет, который она обожала вопреки общему мрачному настрою компании. В руках она держала поднос, на котором красовался заварочный чайник с зеленым чаем и огромная плитка горького шоколада.

– Кому дозу антидепрессантов? – мягко спросила она, ставя поднос на низкий столик. – Вадим, тебе налить покрепче?

– Спасибо, Маш. Ты единственный человек в этом доме, который не пытается меня доконать, – Вадим благодарно кивнул, принимая чашку.

– Я просто жду, когда ты окончательно выгоришь, чтобы занять твою комнату под склад розовых вещей, – парировала Маша с доброй улыбкой.

– Вот это я понимаю, здоровые отношения в коллективе, – раздался голос Макса.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к креслу, и лениво перебирал струны электрогитары, не подключая ее к усилителю. Рядом с ним, положив голову ему на колено, дремала Лиса — бело-рыжая собака, которая, казалось, понимала сарказм хозяина лучше, чем кто-либо другой. Рядом с Максом стояла початая бутылка пива.

– Кстати, – Макс поднял взгляд на Таню, – твоя комедия, которую мы смотрели вчера... Это было ужасно. Я чуть не задохнулся от пафоса в финале. Зачем они начали обниматься? Фу.

– Согласна, – Таня поморщилась. – Концовка была отстой. Надо было, чтобы главный герой в конце поскользнулся на банановой кожуре и упал в открытый люк. Вот это был бы финал уровня «Оскара». А все эти розовые сопли с признаниями в любви... Меня чуть не вывернуло.

– Именно поэтому мы и дружим, – Дима, поправив очки, оторвался от толстой книги в кожаном переплете. Его темно-каштановые волосы вечно падали на глаза, создавая образ типичного интеллектуала, но стоило ему открыть рот, как образ рассыпался. – Романтика — это костыль для авторов, которые не умеют прописывать нормальную мотивацию персонажей. Зачем строить сюжет, если можно просто заставить героев целоваться на фоне заката? Дешевый прием.

Дима говорил уверенно, но его взгляд то и дело соскальзывал в сторону самого темного угла комнаты, где на подоконнике, обняв колени, сидела Катя.

Катя была самой младшей и самой тихой. Ее ярко-красные волосы казались почти черными в ночном свете. Она ненавидела фильмы, потому что они казались ей фальшивыми, и терпеть не могла настольные игры из-за лишнего шума. Ее стихией была зима. Особенно такая, как сегодня: морозная ночная тишина за окном, когда снег искрится под фонарями.

– Кать, ты там еще не превратилась в сосульку? – негромко спросил Дима. В его голосе, вопреки обычному сарказму, проскользнула едва заметная теплота.

– Нет, – коротко ответила она, не оборачиваясь. – Там красиво. Людей нет. Все сидят по домам и греют свои скучные чувства.

– Хочешь чаю? – Маша протянула ей кружку. – С шоколадом.

– Спасибо, – Катя спрыгнула с подоконника и неслышно подошла к столу. Она была катастрофически стеснительной с незнакомцами, но здесь, среди своих, ее «колючесть» воспринималась как норма.

– Слушайте, – Даня вдруг оживился, – раз уж мы все тут собрались и никто не хочет смотреть очередную драму про разбитые сердца, может, обсудим план на завтра? Макс, ты обещал погулять с Лисой в парке, там как раз замерз пруд.

– И что мы там будем делать? – Макс пригубил из бутылки. – Смотреть, как дети падают на льду?

– Именно! – Таня хлопнула в ладоши. – Это же лучшее шоу на свете. А потом можем устроить соревнование: кто быстрее добежит до кофейни, не сломав себе шею.

– Я пас, – Катя тихо отхлебнула чай. – Я пойду гулять ночью. Когда парк будет пустым.

– Одна? – Дима захлопнул книгу. – В парке по ночам бродят только маньяки и те, кому не спится из-за экзистенциального кризиса. Я, пожалуй, составлю тебе компанию. Мне как раз нужно обдумать одну главу... ну, и проследить, чтобы тебя не украли и не заставили играть в монополию.

Катя едва заметно улыбнулась уголками губ. Никто в доме не знал, что Дима уже полгода как безнадежно в нее влюблен. И он делал все, чтобы так оно и оставалось. Любое проявление «романтики» в их компании каралось беспощадным стебом, а Дима слишком дорожил своим статусом главного циника, чтобы так глупо подставиться.

– Ладно, книжный червь, – буркнула Катя. – Только не бери с собой свои занудные цитаты.

– Договорились. Только чистый черный юмор и жалобы на правительство, – пообещал Дима.

– Так, детишки, – Вадим поднялся с дивана, потягиваясь. – Раз вы решили завтра коллективно самоубиваться на льду, я пойду спать. У меня завтра первый урок — литература. Будем разбирать «Муму». Обожаю этот момент, всегда поднимает настроение с утра.

– Ты чудовище, Вадим, – восхищенно сказал Даня.

– Я учитель, это синонимы, – Вадим подмигнул и скрылся в коридоре.

Маша начала собирать чашки с подноса.

– Макс, убери за собой бутылку. И Лису покорми, она на меня так смотрит, будто я — это большой кусок ветчины.

– Она просто оценивает твои шансы на выживание в дикой природе, Маш, – Макс лениво поднялся, почесав собаку за ухом. – Пойдем, Лиса. Пора подкрепиться, завтра у нас великий день наблюдения за падающими людьми.

Комната постепенно пустела. Таня и Даня затеяли шутливую потасовку из-за того, кто из них круче в волейболе, и их голоса затихли где-то в недрах кухни. Маша ушла мыть посуду, напевая что-то веселое.

Дима и Катя остались в гостиной вдвоем.

– Ты действительно не любишь настолки? – спросил Дима, поправляя очки. – Даже если там нужно кого-то предавать или захватывать мир?

– Слишком много суеты, – ответила Катя, снова глядя в окно на падающий снег. – Люди пытаются казаться умнее, чем они есть. А зимой всё честно. Холодно — значит холодно.

– Справедливо, – Дима подошел чуть ближе, но остановился на безопасном расстоянии. – Знаешь, я тут читал одну статью... Там говорилось, что люди, которые любят зиму, подсознательно хотят заморозить свои эмоции, чтобы не чувствовать боли.

Катя медленно повернула голову и посмотрела на него своим пронзительным взглядом.

– А люди, которые читают такие статьи, подсознательно хотят казаться глубокими личностями, чтобы скрыть тот факт, что они просто не умеют общаться, – отрезала она.

Дима замер на секунду, а затем коротко и искренне рассмеялся.

– 1:0 в твою пользу. Ладно, пойду дочитывать. Завтра в два часа ночи на выходе?

– В три, – поправила Катя. – В два еще слишком много загадочности в воздухе. Ненавижу это.

– Понял. В три. Только тьма и холод.

Когда Дима вышел из комнаты, Катя снова прижалась лбом к холодному стеклу. Она знала, что он на нее смотрит. И знала, что он никогда не скажет ничего лишнего. В этом доме слова «я тебя люблю» были под негласным запретом, и это было самым комфортным правилом на свете. Потому что иногда молчаливое согласие пойти гулять в три часа ночи в мороз значило гораздо больше, чем любая дешевая сцена из комедий, которые так любила Таня.

Снег за окном продолжал идти, укрывая город белым саваном, и в большом доме на окраине наконец-то стало тихо. Только Лиса на кухне громко хрустела кормом, да Макс за стеной выдал короткий, резкий аккорд на гитаре, прежде чем окончательно выключить свет.