Незнаю

Три тысячи двести тринадцать лет — срок, за который даже боги успевают устать от вечности. Хеймдалль, Страж Асгарда, чьи чувства были острее любого клинка, всегда видел слишком много. Он видел ложь в сердцах людей, видел коварство в мыслях асов и слышал шепотки за каждой стеной. Но среди этого шума чужих амбиций и вечного звона оружия он вдруг осознал оглушительную пустоту внутри себя. Ему не нужна была жена — еще один человек, чьи мысли ему пришлось бы читать день и ночь. Ему нужен был кто-то свой. Чистый. Тот, кого он мог бы защищать не по приказу Одина, а по зову собственного духа.

Когда он объявил о своем решении, Асгард содрогнулся от хохота.

– Наш непогрешимый Хеймдалль решил сменить Гьяллархорн на пеленки? – Тор, чей голос гремел подобно раскату грома, едва не выронил кружку с элем. – Ты же не выносишь даже запаха смертных, а младенцы, брат, пахнут не только росой Иггдрасиля.

Бальдур, чьи глаза горели безумным огнем непроходящей боли и ярости, лишь криво усмехнулся:

– Ты хочешь привязать себя к слабому существу? Глупец. Любовь — это уязвимость, которую ты сам себе выбираешь.

Но Хеймдаллю было плевать. Он нашел женщину — тихую, жадную до золота и равнодушную к чувствам. Его условия были просты: она вынашивает ребенка, получает горы драгоценностей и исчезает. Весь срок беременности он был тенью, следовавшей за ней. Он лично проверял каждый кусок мяса, который она ела, следил, чтобы вода была чистейшей, а воздух вокруг — спокойным. Он не любил ее, он любил ту жизнь, что теплилась внутри.

В день родов Хеймдалль не выходил из комнаты. Крики женщины не трогали его, он лишь вслушивался в биение крошечного, еще не родившегося сердца. Когда повитуха обмыла младенца, он молча забрал сверток. Женщина получила свое золото и ушла, даже не взглянув на дочь. И Хеймдалль был ей за это благодарен.

Девочка, которую он назвал Эйрой, была его отражением. Золотистый пушок на голове со временем обещал превратиться в ту же гриву, что была у отца, но главное — глаза. Когда она впервые открыла их, на него взглянула бездонная, магическая фиолетовая глубь.

Первые два месяца Хеймдалль превратил свои покои в неприступную крепость. Никто — ни Один, ни братья — не имели права переступить порог.

– Она может заболеть, – отрезал он, когда Труд, дочь Тора, попыталась заглянуть в колыбель. – Твой отец пахнет перегаром и битвами. Уходи.

Он сам мастерил перевязи из мягчайшей кожи и шелка, чтобы носить Эйру у груди. Даже на патрулировании Великой Стены он не расставался с ней. Асгардцы привыкли к странному зрелищу: суровый страж, чьё присутствие обычно внушало трепет, стоит на посту, а из-под его золотого доспеха выглядывает крошечное личико. Он сам покупал молоко у кормилиц, проверяя его на вкус и чистоту с такой тщательностью, будто это был эликсир бессмертия.

Эйра росла быстро, впитывая суровость отца. К шести месяцам она уже не плакала попусту, лишь внимательно наблюдала за миром своими фиолетовыми глазами, словно уже тогда видела истинную суть вещей.

Но мир богов не знал покоя. Зима Фимбулвинтер сковала земли, и небо над Асгардом стало тяжелым, как свинец. Рагнарек, о котором шептались пророчества, перестал быть сказкой.

Хеймдалль стоял на стене, чувствуя, как Эйра шевелится в своей перевязи у него на груди. Ей было уже несколько лет, но он все еще предпочитал держать ее максимально близко. Она была маленькой копией его самого: такая же прямая спина, такой же колючий взгляд.

– Отец, – Эйра дернула его за край плаща. – Почему воздух пахнет гарью?

Хеймдалль прикрыл глаза, концентрируясь. Его чувства обострились до предела. Он слышал, как вдалеке трещат льды Нифльхейма, как воет Фенрир и как армия мертвецов Хель ступает на мост.

– Это запах конца, Эйра, – тихо ответил он, погладив её по голове. – Но для тебя это будет лишь начало чего-то нового.

– Ты уйдешь сражаться? – Она не боялась. В её голосе была та же холодная решимость, что и у него.

– Я — Страж Асгарда. Мой долг — стоять здесь. Но твой долг — выжить.

В этот момент на стену тяжело взошел Тор. От него разило спиртным, а Мьёльнир в его руке искрил от сдерживаемой ярости.

– Пора, Хеймдалль, – прохрипел громовержец. – Один зовет. Твари уже у ворот. Убери девчонку в подвалы, там ей будет... безопаснее, если в этом мире вообще осталось такое место.

Хеймдалль медленно повернулся к брату. Его глаза светились опасным фиолетовым светом.

– Она останется со мной до тех пор, пока я могу держать меч. Я не доверю её безопасность стенам, которые вот-вот рухнут.

– Ты безумен, – Бальдур появился словно из ниоткуда, его смех был сухим и надтреснутым. – Зачем спасать то, что все равно сгорит? Посмотри на неё, Хеймдалль. Она — всего лишь еще одна порция пепла для костра Сурта.

Эйра внезапно шагнула вперед, выходя из-под защиты отцовского плаща. Она посмотрела Бальдуру прямо в глаза.

– Мой отец видит всё, – сказала она звонким, чистым голосом. – И он видит, что ты боишься больше всех нас.

Бальдур осекся, его лицо исказилось. Хеймдалль едва заметно улыбнулся. Его девочка. Его гордость.

– Уходи, Бальдур, – холодно произнес Хеймдалль. – Твое безумие здесь не поможет. Тор, готовь своих людей. Я дам сигнал, когда первый враг коснется корней Иггдрасиля.

Когда братья ушли, Хеймдалль опустился на одно колено перед дочерью. Он достал из-за пазухи небольшой кинжал, рукоять которого была украшена фиолетовыми камнями.

– Эйра, слушай меня внимательно. Если мы разлучимся, ты не должна искать меня. Ты должна искать путь к лесу, что скрыт туманами. Там есть те, кто поможет.

– Я не оставлю тебя, – она сжала маленькие кулачки.

– Ты не оставишь меня, ты сохранишь меня в себе, – он прижал её к своей груди, чувствуя, как бьется её сердце. – Ты — единственное доброе дело, которое я совершил за три тысячи лет. Не дай ему пропасть.

Небо раскололось. Огромный огненный меч Сурта полоснул по горизонту, и Асгард содрогнулся от первого удара. Хеймдалль поднялся, его рука легла на рукоять меча, а другая крепко сжала ладонь Эйры.

– Начинается, – прошептал он.

Враги хлынули потоком. Хеймдалль сражался с яростью, которой не видели даже в самые кровавые времена войн с йотунами. Он был вихрем золота и стали. Эйра находилась за его спиной, он чувствовал каждое её движение, каждое дыхание. Он предугадывал удары врагов еще до того, как они их задумывали, защищая свою единственную ценность.

Один появился в разгар битвы, его единственный глаз горел мудростью, смешанной с отчаянием.

– Хеймдалль! – крикнул Всеотец. – Труби в рог! Мост должен быть разрушен!

– Если я разрушу мост, мы окажемся в ловушке! – отозвался Хеймдалль, снося голову очередному мертвецу.

– Это единственный путь задержать их! – Один посмотрел на Эйру. – Отдай девочку Труд, она уводит детей к тайным тропам.

Хеймдалль на мгновение замер. Он посмотрел на дочь, затем на Одина. В его голове пронеслись тысячи вариантов будущего, и лишь в нескольких из них Эйра оставалась жива.

– Иди, – Хеймдалль подтолкнул её к подошедшей Труд, чье лицо было испачкано сажей и кровью.

– Отец! – Эйра вцепилась в его руку.

– Иди, Эйра. Я найду тебя. Я всегда вижу, где ты. Помнишь?

Он солгал. В хаосе Рагнарека даже его взор застилал дым и пепел пророчеств. Но он должен был дать ей надежду.

– Береги её, Труд, – Хеймдалль посмотрел на племянницу с такой мольбой, какой никто и никогда не видел в его глазах. – Клянись своей честью.

– Клянусь, дядя, – серьезно ответила девушка, увлекая Эйру за собой.

Хеймдалль смотрел им вслед, пока фигурка дочери не скрылась в толпе беженцев и дыму пожаров. Теперь он был один. Теперь он был просто Стражем.

Он поднес Гьяллархорн к губам. Звук, раздавшийся над Асгардом, был не просто сигналом к битве. Это был плач бога, который впервые познал любовь и теперь отдавал всё, чтобы защитить её.

Битва бушевала часы, переходящие в вечность. Хеймдалль видел, как пал Бальдур, слышал предсмертный рык Тора. Мир рушился. Когда Кратос, чужеземный бог, чья судьба была переплетена с гибелью этого мира, предстал перед ним, Хеймдалль не чувствовал страха. Только усталость.

– Ты пришел за моей головой? – Хеймдалль выплюнул кровь, его золотой доспех был разбит. – Ты думаешь, твоя месть важнее всего этого?

– Мне не нужна твоя голова, – голос спартанца был низок. – Мне нужен путь.

– Пути больше нет, – Хеймдалль рассмеялся, и в этом смехе было безумие. – Есть только пепел. Но я не дам тебе пройти.

В этот момент он почувствовал... тонкую нить. Далеко, на самой границе его угасающих чувств, билось маленькое, испуганное, но живое сердце. Эйра. Она была жива. Она выбралась.

Хеймдалль улыбнулся. Его фиолетовые глаза вспыхнули в последний раз.

– Ну давай, Призрак Спарты. Покажи мне, на что способен тот, кто уничтожил свой мир ради семьи. Теперь я тебя понимаю.

Мечи столкнулись, высекая искры, которые затерялись в пламени Рагнарека. Хеймдалль сражался не за Одина, не за Асгард и не за славу. Он сражался за те несколько минут, которые были нужны Эйре, чтобы уйти как можно дальше.

Когда холодная сталь наконец пробила его грудь, он не почувствовал боли. Он почувствовал облегчение. В последние секунды своей жизни он видел не разрушение, не кровь и не смерть.

Он видел маленькую девочку с золотистыми волосами и фиолетовыми глазами, которая бежала по зеленой траве нового мира, свободная от тяжести божественного взора своего отца.

– Живи, Эйра, – прошептали его губы, прежде чем Страж Асгарда навсегда закрыл свои всевидящие глаза.

Асгард пал, но в тишине нового рассвета, среди руин и надежд, маленькое сердце продолжало биться, неся в себе частицу бога, который любил одну лишь её больше всей вечности.