Хз

Три с половиной тысячи лет — срок, достаточный для того, чтобы познать всё тщеславие мира, вкус каждой капли мёда и горечь каждой измены. Хеймдалль, Страж Асгарда, видел слишком много. Он читал мысли богов и смертных, как открытые книги, и в этих книгах редко встречалось что-то, кроме алчности, похоти или страха. Его чувства были проклятием и даром одновременно, но за последние века в его душе поселилась пустота, которую не мог заполнить даже блеск Гьяллархорна.

Ему не нужна была жена. Он не желал делиться своим разумом с кем-то, чьи помыслы он будет слышать круглосуточно, чьё раздражение или фальшивая нежность станут для него пыткой. Но он хотел наследника. Своё продолжение. Дитя, чьё сердце будет биться в унисон с его собственным, чьи мысли будут чисты и лишены яда Асгарда.

Когда он объявил о своём решении в чертогах Гладсхейма, Один лишь расхохотался, но в его единственном глазу вспыхнул опасный огонь.

– Ты тратишь своё время на сентиментальную чушь, Хеймдалль, – проскрипел Всеотец, постукивая Гунгниром о каменный пол. – У тебя есть долг. Ты — мои глаза и уши. Тебе не нужны пелёнки и детский плач, отвлекающий от горизонта.

– Мой взор останется столь же острым, Всеотец, – холодно ответил Хеймдалль, не отводя взгляда от безумного старика. – Но я хочу то, что принадлежит только мне. Не тебе, не Асгарду. Мою плоть и кровь.

Бальдр, сидевший неподалёку и бессмысленно ковырявший ножом стол, издал резкий, лающий смешок.

– Ребёнок? В этом проклятом месте? – Бальдр поднял на Хеймдалля пустые, безумные глаза. – Ты хочешь, чтобы кто-то ещё чувствовал всё это? Ты эгоист, Страж. Но, с другой стороны, мы все здесь психи. Одним больше, одним меньше.

Тор, сидевший в тени с кубком эля, лишь тяжело вздохнул. Рядом с ним Труд, его дочь, сочувственно посмотрела на Хеймдалля. Она знала, каково это — быть заложницей воли деда, и в её глазах читалось предостережение. Но Хеймдалль уже всё решил.

Он нашёл её в Мидгарде — женщину, чьё сердце было прозрачным в своей жадности. Её звали Сигюн, и она была красива той холодной красотой, которая ищет лишь выгоды. Когда бог в сияющих доспехах явился к ней и предложил горы золота и драгоценностей, способных выкупить целое королевство, в обмен на одного ребёнка, она не колебалась ни секунды.

– Ты получишь своё золото, – сказал он, глядя ей прямо в душу. – Но если с плодом что-то случится по твоей вине, если ты выпьешь хоть каплю вина или поднимешь что-то тяжелее пера, я лично скормлю тебя волкам.

Весь срок беременности Хеймдалль не отходил от неё. Он превратил её скромное жилище в неприступную крепость. Он сам приносил ей лучшую дичь, свежайшую воду из горных источников и ткани, мягкие, как облака. Он слушал. Не её слова, а биение крошечного сердца внутри. Он слышал, как формируются кости, как течёт кровь, и это было самой прекрасной симфонией, которую он когда-либо воспринимал.

Роды были тяжёлыми. Сигюн кричала, проклиная и золото, и бога, и весь мир. Хеймдалль стоял у изголовья, его лицо было бледнее обычного, а руки сжимали рукоять меча так, что побелели костяшки. Он чувствовал её боль, и эта боль едва не сводила его с ума.

Когда повитуха, приглашённая из Асгарда Эйра, наконец подняла на руки крошечный, кричащий комочек, Хеймдалль затаил дыхание.

– Это девочка, – тихо произнесла Эйра, омывая младенца.

Хеймдалль подошёл и взял её. Она была такой крохотной, такой хрупкой. На её голове уже виднелся мягкий пушок — точь-в-точь такого же цвета, как его собственные волосы. Она плакала, и этот звук пронзал его насквозь, но когда он прижал её к своей груди, девочка внезапно затихла.

Она открыла глаза.

Хеймдалль замер. У неё не было обычных зрачков. Её глаза светились глубоким, насыщенным фиолетовым светом — чистым, концентрированным Биврёстом. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было страха. Только узнавание.

– Моя искра, – прошептал он, игнорируя стоны матери, которая уже требовала свою плату.

Первый месяц в Асгарде стал для всех испытанием. Хеймдалль заперся в своих покоях у моста, не подпуская к дочери никого. Даже Труд, которая принесла мягкие одеяла, была встречена обнажённым клинком у горла.

– Она может заболеть, – рычал Хеймдалль. – Вы все грязные. Ваши мысли грязные. Уходи.

Он не доверял нянькам. Он покупал молоко у лучших кормилиц Асгарда, лично проверяя каждую каплю на наличие яда или порчи. Когда пришло время возвращаться на пост, он не оставил её.

Он сам смастерил сложную кожаную перевязь, обитую мехом изнутри, которая крепилась к его доспехам. Он сажал в неё дочь, и так, вместе с ней, патрулировал Асгард на своём звере, Гулльтоппе.

Однажды, когда он стоял на стене, вглядываясь в бесконечность миров, к нему подошёл Один.

– Ты выглядишь нелепо, Хеймдалль, – заметил Всеотец, глядя на младенца, спящего на груди Стража. – Величайший воин Асгарда превратился в кенгуру.

– Она видит больше, чем ты, старик, – не оборачиваясь, ответил Хеймдалль. – Её глаза чисты от твоих интриг.

– До поры до времени, – хмыкнул Один. – Скоро нам нанесут визит. Кратос и его мальчишка рыщут по мирам. Тебе нужно быть сосредоточенным.

– Я всегда сосредоточен, – Хеймдалль нежно погладил крошечную ручку дочери, которая во сне вцепилась в его шейный ремешок. – Если они приблизятся к ней, я сотру их в порошок раньше, чем они успеют моргнуть.

Но визит случился раньше, чем он ожидал. Кратос и Локи появились у ворот Асгарда, когда Хеймдалль меньше всего хотел их видеть.

– Уходите, – голос Хеймдалля разнёсся над пустошью, холодный и острый. – Здесь нет места для ваших драм.

Локи, повзрослевший и растерянный, сделал шаг вперёд.

– Мы пришли поговорить с Одином! Мы не ищем драки!

– Все врут, – Хеймдалль спрыгнул с Гулльтоппа, его движения были плавными, несмотря на ношу.

Кратос, чьё лицо было каменной маской, вдруг замер. Его острый взор воина мгновенно зацепился за необычный сверток на груди врага.

– У тебя дитя, – прогудел спартанец. В его голосе не было насмешки, только странная, тяжёлая тишина.

– Это не касается тебя, убийца богов, – Хеймдалль выхватил меч. – Отойди от ворот.

В этот момент девочка проснулась. Она завозилась в своей привязи и издала тонкий, требовательный звук. Хеймдалль тут же изменился в лице. Всё его высокомерие исчезло, заменённое почти болезненной нежностью. Он убрал меч и принялся поправлять одеяльце.

– Тише, Хела, тише... Папа здесь.

Локи изумлённо переглянулся с отцом.

– Ты... ты назвал её Хелой? – спросил мальчик.

– Это имя силы, – отрезал Хеймдалль, снова становясь холодным. – И если вы двое сделаете хоть один резкий жест, я превращу вас в пыль. Мои чувства обострены в тысячу раз. Я чувствую ваше намерение.

Кратос медленно опустил руку, которая лежала на рукояти топора.

– Я знаю, что такое защищать своего ребёнка, – сказал он низким голосом. – Мы не причиним ей вреда.

– Твоё слово ничего не стоит, спартанец, – Хеймдалль прищурился, его фиолетовые глаза вспыхнули. – Я вижу твой гнев. Я вижу твоё прошлое. Ты — смерть. А она — жизнь. Уходите.

Тор, наблюдавший за сценой с высоты стены, тяжело опустился на парапет. Труд стояла рядом с ним, её глаза блестели от слёз.

– Посмотри на него, отец, – прошептала она. – Он наконец-то нашёл что-то, что любит больше, чем свою гордость.

– Это сделает его слабым, – проворчал Тор, хотя в его голосе не было уверенности. – Или самым опасным существом в девяти мирах.

Хеймдалль не слушал их. Он чувствовал, как маленькое сердце Хелы бьётся напротив его собственного. Она снова заснула, доверяя ему абсолютно, не зная, что мир вокруг них вот-вот рухнет. И в этот момент Страж Асгарда понял: пусть Один безумен, пусть Рагнарёк неизбежен, но пока в его глазах отражается фиолетовый свет Биврёста его дочери, он будет стоять до последнего вздоха.

– Идём домой, маленькая искра, – тихо сказал он, разворачивая зверя. – Сегодня никто не умрёт. Я так решил.