Хз

Пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет — срок, за который даже боги начинают чувствовать вкус пепла на языке. Хеймдалль, Страж Асгарда, видел всё. Он читал мысли смертных и бессмертных, как открытые свитки, он слышал шепот листвы в далеких мирах и знал, как умирают звезды. Мир стал для него предсказуемым, шумным и утомительным. Ему не нужны были пиры Одина, не нужны были мимолетные связи с асиньями, чьи помыслы были полны тщеславия.

Он хотел чего-то своего. Того, чьи мысли не были бы пропитаны ядом интриг. Маленький сверток жизни, который он мог бы защитить от безумия, творящегося в золотых чертогах Асгарда.

Один, узнав об этом, пришел в ярость. Всеотец стоял в тронном зале, сжимая Гунгнир, и его единственный глаз метал молнии.

– Ты мой взор, Хеймдалль! – гремел старик, и вороны на его плечах согласно каркали. – Ты страж Бивреста! Тебе не место среди пеленок и детского плача. Твой долг — следить за горизонтом, а не баюкать младенца.

Хеймдалль лишь слегка склонил голову, его золотые зубы блеснули в холодной ухмылке. Он видел хаос в мыслях Одина, видел его паранойю и страх перед Рагнарёком.

– Мой взор останется острым, Всеотец, – спокойно ответил он. – Но я сам решу, чем заполнить тишину в своих покоях.

Он нашел ту, что согласилась. Алчная дева из числа младших ванов, чье сердце билось лишь ради блеска золота. Хеймдалль не обещал ей любви — только горы драгоценностей и безбедную жизнь. Сделка была заключена.

Всю беременность Хеймдалль был одержим. Он сам выбирал лучшую дичь, сам следил за тем, чтобы в покои женщины не проникали сквозняки. Он стоял тенью у дверей, отгоняя любопытных, и его взгляд, способный видеть сквозь плоть, неустанно следил за тем, как развивается крошечное сердце внутри.

Роды были тяжелыми. Повитуха, бледная от страха под пристальным взором Стража, шептала, что ребенок идет неправильно, что дева может не выдержать. Хеймдалль не отходил ни на шаг. Его обычно холодное лицо застыло, как маска, но внутри бушевал шторм, какого он не испытывал веками.

Когда, наконец, раздался первый, тонкий и пронзительный крик, Хеймдалль оттолкнул помощницу. Он сам принял ребенка. Девочка.

Мать, едва переведя дух, протянула руку к золоту, приготовленному на столе, даже не взглянув на дочь. Хеймдалля это устроило. Он завернул младенца в мягкие меха и посмотрел ей в лицо. На крошечной голове белел нежный пушок, но когда она открыла глаза, Хеймдалль затаил дыхание.

Ее зрачки не были обычными. В них переливалось сияние Бивреста — радужный огонь, живой и пульсирующий, точь-в-точь как у него самого.

– Эйра, – прошептал он, и в этом имени была вся его клятва защищать её до конца времен.

Первый месяц он превратил свои покои в неприступную крепость. Никто — ни слуги, ни другие асы — не смели переступить порог. Он боялся любой заразы, любого косого взгляда. Он сам кормил её, сам менял ткани, сам пел ей древние песни, которые когда-то слышал от своих матерей.

Но долг звал. Один требовал присутствия Стража на посту. Хеймдалль не доверял нянькам. Видя гниль в душах обитателей Асгарда, он не мог оставить Эйру одну даже на час.

Он сам смастерил из прочной, тонко выделанной кожи специальную перевязь. Она крепилась к его доспехам, надежно удерживая малышку у него на груди или за спиной.

Когда Эйре исполнилось шесть месяцев, патрулирование окраин Асгарда стало для них общим делом.

Хеймдалль сидел верхом на своем верном звере, Гулльтопе. Ветер развевал его плащ, а впереди, надежно пристегнутая к отцу, посапывала Эйра. Её маленькие ручки в меховых рукавичках иногда тянулись к золотой гриве зверя.

– Видишь, маленькая? – тихо говорил Хеймдалль, указывая на мерцающий мост вдалеке. – Это наш мир. И пока я жив, никто не посмеет причинить тебе боль.

В этот день на тропе их встретили. Тор, могучий бог грома, стоял посреди дороги, опираясь на Мьёльнир. Рядом с ним была его дочь Труд, девочка-подросток с дерзким взглядом и крепкими плечами.

– Хеймдалль! – прогудел Тор, и его голос отозвался эхом в горах. – Ты всё еще таскаешь девчонку с собой? Один говорит, ты окончательно лишился рассудка.

Хеймдалль натянул поводья, заставляя Гулльтопа остановиться. Он почувствовал, как Эйра проснулась и завозилась в своей кожаной люльке.

– Мнение Одина меня заботит так же мало, как и твое, Громовержец, – отрезал Страж.

Труд, проигнорировав резкость Хеймдалля, подошла ближе. Её глаза загорелись любопытством.

– Ой, можно посмотреть? – спросила она, заглядывая в перевязь. – Папа говорил, что она странная, но она... она красивая!

Эйра посмотрела на Труд своими радужными глазами. Малышка не заплакала, напротив, она издала гортанный звук, похожий на смешок, и потянулась к рыжим волосам Труд.

– Осторожнее, девочка, – смягчился Хеймдалль, хотя его рука все еще лежала на рукояти меча. – Она не любит резких движений.

– Она вылитая ты, Хеймдалль, – хохотнул Тор, подходя ближе и обдавая их запахом эля и озона. – Такой же колючий взгляд. Надеюсь, она будет менее заносчивой.

– Она будет такой, какой я её воспитаю, – Хеймдалль прикрыл Эйру краем плаща. – И уж точно она не будет тратить жизнь на бессмысленные драки и выпивку.

В этот момент воздух похолодел. Из тени скал вышел Бальдур. Его походка была дерганой, а в глазах плясало безумие, порожденное веками нечувствительности.

– Ребенок... – прошептал Бальдур, облизывая губы. – Хеймдалль, ты завел себе щенка? Дай мне её подержать. Я хочу почувствовать, бьется ли у неё сердце так же быстро, как у всех смертных.

Хеймдалль мгновенно изменился. Гулльтоп зарычал, а Страж выхватил меч, направив острие в грудь Бальдуру.

– Еще один шаг, Бальдур, и я проверю, насколько глубоко мой клинок войдет в твою «бессмертную» глотку, – голос Хеймдалля был подобен скрежету льда.

Бальдур расхохотался, этот смех был лишен радости.

– Ты так дрожишь над ней. Это твоя слабость, Страж. Один недоволен. Он говорит, что ты тратишь время на прах, вместо того чтобы следить за границами.

– Я вижу всё, что происходит в этом мире, – Хеймдалль пришпорил зверя, заставляя Бальдура отступить. – И я вижу тьму в твоей голове, Бальдур. Не приближайся к моей дочери. Никогда.

Труд посмотрела на подругу — так она уже окрестила Эйру в своих мыслях — и гневно обернулась к дяде.

– Оставь их, Бальдур! Она ведь совсем кроха.

Тор положил тяжелую руку на плечо брата, осаживая его.

– Пойдем. У Хеймдалля сегодня нет настроения для твоих шуток.

Когда они скрылись из виду, Хеймдалль почувствовал, как Эйра прижалась к его груди. Она чувствовала его напряжение. Её маленькое сознание, еще не знающее слов, уже улавливало эмоции отца.

– Всё хорошо, – прошептал он, поглаживая её по голове сквозь кожаную привязь. – Они не тронут тебя.

Он поехал дальше, к самому краю обрыва, откуда открывался вид на все девять миров. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь гулом ветра, он чувствовал себя в безопасности.

Хеймдалль знал, что Один и Бальдур сумасшедшие. Он знал, что Асгард катится к своей гибели. Но глядя в глаза дочери, в которых танцевало сияние целой вселенной, он понимал, что нашел то единственное, ради чего стоило прожить эти пять тысяч лет.

– Ты — мой единственный истинный пост, Эйра, – сказал он, глядя на закат. – И этот мир падет раньше, чем с твоей головы упадет хоть один светлый волосок.

Эйра тихо агукнула, хватая его за палец своими крошечными, но на удивление крепкими пальцами. Хеймдалль, строгий и беспощадный Страж Асгарда, впервые за века искренне улыбнулся. Его взор был направлен вдаль, но сердце было здесь, в этом кожаном свертке, пахнущем молоком и снегом.