Хз

Пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет — срок, за который даже бог может пресытиться вечностью. Хеймдалль, Страж Асов, чьи чувства были острее любого клинка, давно перестал находить радость в пирах Одина или звоне золота. Он слышал, как растет трава в Мидгарде, слышал шепот предателей в тени Хельхейма, но в его собственной душе царила оглушительная, стерильная пустота. Он видел всё: падение звезд, рождение империй, коварство богинь и мимолетную красоту смертных дев. Но всё это было лишь шумом. Ему хотелось того, что он мог бы назвать своим — не по приказу Всеотца, а по зову крови. Маленький сверток жизни, который он мог бы оберегать вечно.

Один, чей глаз видел нити судьбы, пришел в ярость, когда Хеймдалль открыл ему свое желание.

– Ты — мой взор, Хеймдалль! – гремел Всеотец в тронном зале, и вороны на его плечах испуганно хлопали крыльями. – Твоя задача — смотреть на мост, а не менять пеленки. Ребенок ослабит твою бдительность. Ты станешь уязвим. Тебе не нужно это бремя.

– Это не бремя, Всеотец, – спокойно ответил Хеймдалль, глядя прямо в единственный глаз бога, не отводя взора. – Это смысл. Я буду защищать Асгард еще яростнее, зная, что в нем растет моя кровь.

Один лишь сплюнул, считая это безумием. Бальдр, чья душа давно была отравлена неуязвимостью и безумием, лишь хохотал, потирая руки.

– Ребенок? У тебя? – Бальдр подошел вплотную, заглядывая Хеймдаллю в глаза. – Представь, как громко он будет орать. Ты же слышишь каждый шорох, ты сойдешь с ума от его плача. Хочешь, я избавлю тебя от этой глупости прямо сейчас?

Хеймдалль лишь крепче сжал рукоять меча, и Бальдр отступил, ухмыляясь.

Страж не искал любви. Он нашел в Мидгарде женщину, чье сердце было полно жадности, а чрево — здоровья. Сделка была простой: она дает ему дитя, он дает ей столько золота и драгоценностей, что ее правнуки будут купаться в роскоши. Она согласилась, не раздумывая.

Всю беременность Хеймдалль не оставлял ее. Он приносил ей лучшую дичь из лесов Асгарда, редкие плоды и чистейшую воду. Он следил за каждым ее шагом, не позволяя даже пылинке упасть на нее. Он не доверял слугам, не доверял богам. Он слушал. Слушал, как бьется маленькое, второе сердце внутри женщины, как оно крепнет с каждым днем.

Роды были тяжелыми. В маленькой хижине на окраине Асгарда, скрытой от любопытных глаз, Хеймдалль стоял у изголовья, игнорируя крики и хаос. Повитуха, старая женщина из ванов, дрожала под его пристальным золотистым взором.

– Малыш не выходит, господин! – причитала она, вытирая пот со лба. – Слишком сложно, он застрял... Я боюсь, что...

– Делай свою работу, – отрезал Хеймдалль, и в его голосе прозвучала сталь, способная резать камни. – Если с ребенком что-то случится, золото превратится в прах, как и ты.

Когда первый крик разорвал тишину, Хеймдалль почувствовал то, чего не ощущал никогда — его собственное сердце на мгновение остановилось, а потом забилось в унисон с этим новым звуком. Он не дал матери даже коснуться младенца. Он сам принял девочку, завернув ее в тончайший шелк.

Она была крошечной. На голове виднелся мягкий светлый пушок, а когда она, наконец, открыла глаза, Хеймдалль замер. Это не были обычные глаза. В них переливалось сияние Бивреста — живой, пульсирующий свет всех цветов радуги.

– Эйра, – прошептал он, и это имя, означающее милосердие и защиту, стало законом.

Первый месяц Хеймдалль превратил свои покои в неприступную крепость. Ни Один, ни Бальдр, ни даже Тор не могли переступить порог. Он сам кормил ее из золотого рожка, сам баюкал, когда она капризничала. Его острый слух, который раньше был проклятием, теперь стал даром: он слышал малейшее изменение в ее дыхании, понимал по звуку, когда она голодна или когда ей просто нужно тепло его рук.

Но долг звал. Гьяллархорн не мог молчать вечно, и мост нуждался в защитнике.

Когда Эйре исполнилось шесть месяцев, Хеймдалль понял, что не сможет оставить ее с няньками. Он видел их мысли — их лень, их невнимательность, их страх. Он не доверял никому.

Своими руками он смастерил из прочной кожи и мягкого меха специальную перевязь. Она крепилась к его груди так плотно, что девочка чувствовала каждое движение его тела, каждый удар сердца.

В тот день Тор, возвращавшийся из очередного похода на йотунов, замер у подножия Бивреста. Он ожидал увидеть сурового Стража, сжимающего меч, но картина перед ним была иной.

Хеймдалль восседал на своем золотистом звере, Гулльтоппре. Его доспехи сияли, но на груди, прямо под подбородком, виднелась маленькая головка в меховой шапочке. Эйра, широко распахнув свои радужные глаза, с любопытством смотрела на мир, пуская пузыри и хватая крошечными ручками за край отцовского плаща.

– Клянусь бородой отца, – Тор спешился, его могучие шаги заставили мост слегка загудеть. – Хеймдалль, ты серьезно? Ты притащил младенца на пост?

– Она в безопасности здесь, – холодно ответил Хеймдалль, поправляя ремешок перевязи. – Я вижу любую угрозу за лиги отсюда. Ей здесь лучше, чем в душных залах дворца под присмотром дур.

Тор подошел ближе. Его огромное лицо, покрытое шрамами и гарью битвы, смягчилось. Он протянул палец — огромный, как колбаса, — и Эйра тут же вцепилась в него своей маленькой ладошкой.

– У нее сильный хват, – Тор негромко рассмеялся, боясь напугать малютку. – Моя Труд тоже была такой. Знаешь, Хеймдалль, я думал, ты окончательно одеревенел на этой службе. А ты, оказывается, еще жив.

– Она — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, Тор, – признался Хеймдалль, и в его голосе не было привычного высокомерия. – Остальные... они просто шум.

В этот момент на мосту появился Бальдр. Его походка была дерганой, а в глазах плясало безумие. Он не любил детей, он вообще мало что любил, кроме ощущения боли, которую не мог чувствовать.

– О, посмотрите на это! – воскликнул Бальдр, кривя губы в усмешке. – Наш великий Страж превратился в кормилицу. Скажи, Хеймдалль, а если начнется бой? Ты будешь использовать ее как щит или просто бросишь в бездну, чтобы она не мешала тебе махать мечом?

Хеймдалль медленно повернул голову. Его глаза вспыхнули фиолетовым огнем. Гулльтоппр под ним угрожающе зарычал.

– Если ты сделаешь еще хоть шаг в ее сторону с такими мыслями, Бальдр, – голос Хеймдалля был тихим, как шелест змеи, – я забуду о приказах Одина. Я найду способ причинить тебе боль, даже если ты неуязвим. Я вырву твои мысли из твоей головы и заставлю тебя захлебнуться ими.

Бальдр замер, его улыбка померкла. Он знал, что Хеймдалль не шутит. Страж видел будущее, он видел слабости.

– Ну-ну, полегче, – буркнул Бальдр, отступая. – Просто шутка.

– Не смей шутить о ней, – отрезал Хеймдалль.

Тор положил руку на плечо Бальдра и слегка сжал его, заставляя того поморщиться.

– Иди проспись, брат, – прогудел Громовержец. – Ты портишь воздух.

Когда Бальдр ушел, Тор снова повернулся к Хеймдаллю.

– Один недоволен. Он говорит, что ты тратишь время на "смертные прихоти".

– Пусть говорит, – Хеймдалль нежно коснулся щеки Эйры тыльной стороной ладони. – Он боится того, что не может контролировать. Мою любовь к ней он контролировать не в силах.

– Моя Труд уже подросла, – сказал Тор, глядя на горизонт. – Она часто спрашивает о тебе. Приходи как-нибудь к нам в Трудванг. Пусть девчонки поиграют, когда твоя подрастет. Труд научит ее обращаться с мечом.

– Она будет владеть мечом лучше любого аса, – с гордостью ответил Хеймдалль. – Но сначала она научится видеть правду.

Эйра вдруг издала радостный звук и потянулась к бороде Тора. Громовержец хохотнул, позволяя ей дергать себя за рыжие волосы.

– Знаешь, Хеймдалль, – Тор посмотрел на Стража с уважением. – Ты всегда был для нас странным. Слишком правильным, слишком зорким. Но сейчас я впервые вижу в тебе бога, за которым хочется идти в бой. Потому что теперь тебе есть что терять.

– Я ничего не потеряю, Тор, – Хеймдалль выпрямился в седле, оглядывая окрестности Асгарда своим всевидящим взором. – Потому что я увижу врага раньше, чем он подумает о нападении. И я уничтожу его прежде, чем он успеет взглянуть на мою дочь.

Ветер развевал плащ Стража, а маленькая Эйра, убаюканная ритмичным шагом зверя и теплом отцовского тела, медленно закрывала свои радужные глаза. Она была в самом безопасном месте во всех девяти мирах — на груди у того, кто видит всё, и кто готов сжечь весь мир ради одного ее вздоха.

Один мог гневаться, Бальдр мог завидовать, но над Биврестом теперь царил новый закон. Закон Хеймдалля и его маленькой искры света. И пока Гьяллархорн молчал, Страж продолжал свой патруль, чувствуя, как маленькое сердце бьется в такт с его собственным, напоминая о том, что даже вечность имеет смысл, если в ней есть кого любить.

Прошли месяцы. Эйра росла удивительно быстро. В восемь месяцев она уже пыталась ползать по золотым плитам Гьялларбру, и Хеймдаллю приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы совмещать наблюдение за мирами и присмотр за активным ребенком.

Однажды Один все же решился на визит. Он явился без предупреждения, окутанный вороньими перьями и запахом старой магии.

– Ты все еще таскаешь ее с собой, – это не был вопрос. Голос Всеотца был сух.

– Она учится, – ответил Хеймдалль, не оборачиваясь. – Она уже узнает звуки Мидгарда. Она слышит шепот ветра в Йотунхейме.

Один подошел ближе и заглянул в перевязь. Эйра не испугалась. Она посмотрела на верховного бога своими светящимися глазами и вдруг... рассмеялась. Она потянулась к его повязке на глазу, пытаясь сорвать ее.

Один замер. Никто в Асгарде не смел так бесцеремонно касаться его. Вороны Хугин и Мунин тревожно закаркали.

– У нее твой взор, – тихо произнес Один, и в его голосе Хеймдалль уловил тень... зависти? Или тоски по чему-то давно утраченному? – Она видит то, что скрыто.

– Она видит твою усталость, Всеотец, – сказал Хеймдалль. – И твой страх перед будущим. Но она также видит, что ты не причинишь ей вреда.

Один отстранился, поправляя плащ.

– Ты стал опасен, Хеймдалль. Твоя преданность теперь разделена.

– Напротив. Теперь я предан Асгарду вдвойне. Ибо Асгард — это ее дом.

Всеотец ушел, не сказав больше ни слова. Но Хеймдалль знал: теперь его дочь признана. Она не просто "прихоть стража", она — часть мира богов.

Вечером, когда солнце Асгарда опускалось за горизонт, окрашивая небо в пурпур и золото, Хеймдалль сидел на краю моста, свесив ноги в пустоту. Эйра сидела у него на коленях, завороженно глядя на плывущие внизу облака.

– Смотри, маленькая моя, – шептал он ей на ушко. – Там, внизу, тысячи жизней. Но ни одна из них не сравнится с твоей. Ты — мое самое острое зрение и мой самый тихий слух.

Эйра прижалась к его доспеху, который он специально обшил мягкой кожей, чтобы ей было удобнее. Она зевнула, и ее маленькие пальчики вплелись в золотую цепь на его шее.

Хеймдалль закрыл глаза. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать: мир в безопасности. Потому что он был здесь. И она была здесь. И это было единственное, что имело значение в его бесконечной, пятитысячелетней жизни.