ненависть

Коридоры школы гудели, как растревоженный улей. Слух разлетелся быстрее, чем Гюля успела допить свой утренний кофе: Исмаил — этот заносчивый шатен с вечным взглядом собственника — объявил всем, что они встречаются.

Гюля, услышав это от задыхающейся от восторга одноклассницы, даже не моргнула. Она лишь поправила темную прядь волос и криво усмехнулась. Внутри всё кипело от ярости, но показать слабость перед этим идиотом? Никогда.

– О, так мы теперь пара? – протянула она, когда Исмаил вальяжно подошел к её парте, возвышаясь над ней всей своей раздражающей статью. – А я-то думала, почему у меня внезапно испортился вкус в мужчинах. Оказывается, это любовь.

Исмаил прищурился, глядя на неё сверху вниз. Его забавляло её сопротивление, но в глазах читалось нечто большее — опасное желание пометить территорию.

– Тебе идет роль моей девушки, Гюля, – ответил он, не обращая внимания на яд в её голосе. – По крайней мере, теперь никто не посмеет подойти к тебе ближе, чем на метр.

– Какая забота, я сейчас расплачусь от умиления, – она фыркнула, сложив руки на груди. – Только не забудь, что в этой сказке я — та самая ведьма, которая в конце отравит принца.

Их перепалку прервал смех Хады. Она крутилась рядом с Рауфом, то и дело толкая его в плечо.

– Ой, да ладно вам, – Хада закатила глаза. – Вы так мило грызетесь, что даже Марьям вон там за углом скоро лопнет от злости.

Марьям и вправду стояла неподалеку, буравя Гюлю взглядом, полным ненависти. Рауф лишь усмехнулся, приобнимая Хаду за талию, на что та тут же ответила колкостью про его «слишком длинные руки».

Всё это безумие плавно перетекло в школьную поездку за город. Старый гостевой дом встретил их скрипучими полами и пронизывающим холодом. По какой-то «случайности», к которой явно приложил руку Исмаил, Гюля оказалась в одной комнате с ним, Хадой и Рауфом.

Ночью температура в доме упала до критической отметки. Гюля куталась в тонкое одеяло, зубы выбивали чечетку.

– Перестань дрожать, ты мешаешь мне спать, – раздался низкий голос Исмаила из темноты.

– Могу уйти в коридор, если господину не нравится аккомпанемент, – огрызнулась она, хотя сама едва шевелила губами от холода.

Вместо ответа она почувствовала, как матрас прогнулся. Сильные руки бесцеремонно притянули её к себе, заставляя спину прижаться к его груди.

– Что ты творишь? – Гюля попыталась брыкнуться, но он лишь крепче сжал объятия.

– Заткнись и грейся, – прошептал он ей в затылок. – Ты моя ответственность, пока мы здесь. Не хватало еще, чтобы ты сдохла от простуды и испортила мне репутацию заботливого парня.

– Ты просто маньяк-собственник, – пробормотала она, но, вопреки своим словам, перестала вырываться. Его тепло окутывало, усыпляло. Гюля ненавидела себя за то, что ей было уютно.

Утром дом опустел. Хада и Рауф, судя по звукам, опять сцепились из-за какой-то мелочи и ушли «выяснять отношения» на свежий воздух. В комнате воцарилась тишина тихого часа.

Гюля лежала на кровати, чувствуя, как веки тяжелеют. Сон накатывал волнами. Исмаил сидел рядом, листая какую-то книгу, но она чувствовала его взгляд на себе.

– Ты всё еще здесь? – сонно спросила она, не открывая глаз.

– Куда я денусь от своей «проблемы»? – в его голосе не было привычной издевки, только странная мягкость.

Он протянул руку и медленно, почти осторожно, отвел прядь волос с её лица. Гюля замерла. Её мозг кричал: «Укуси его! Скажи что-нибудь едкое!», но тело предательски расслабилось.

– Исмаил... – начала она, но он перебил её.

– Спи, Гюля. Я никуда не уйду.

Когда она проснулась, солнце уже клонилось к закату. В комнате было светло и непривычно тихо. Исмаил всё так же был рядом — он полулежал, прислонившись к спинке кровати, и, кажется, сам задремал. Его рука покоилась на её плече, собственнически и в то же время оберегающе.

Гюля осторожно пошевелилась, надеясь ускользнуть, но он тут же открыл глаза.

– Проснулась, соня? – он ухмыльнулся, и его пальцы чуть сжали её плечо, не давая подняться.

– Пусти, – она попыталась вернуть себе маску безразличия. – От тебя пахнет самоуверенностью и плохим парфюмом, у меня сейчас начнется аллергия.

– Лгунья, – Исмаил подался вперед, так что их лица оказались в опасной близости. – Тебе нравится. И то, что я рядом, и то, что все думают, будто ты принадлежишь мне.

– «Принадлежишь»? – Гюля вскинула брови, в её глазах вспыхнул привычный огонь сарказма. – Слушай, Исмаил, если ты решил, что пара объятий в холодную ночь дают тебе право на владение мной, то у меня для тебя плохие новости. Мой адвокат свяжется с твоим эго.

– Твой язык когда-нибудь доведет тебя до беды, – он усмехнулся, но руку не убрал. Напротив, он начал медленно поглаживать её предплечье, вызывая у Гюли толпу мурашек.

– А твоя тактильность доведет тебя до кастрации, если не прекратишь, – парировала она, хотя дыхание сбилось.

– Попробуй, – вызов в его глазах был почти осязаемым.

Они сидели так несколько минут — в кольце взаимной неприязни и странного, пугающего притяжения. Гюля понимала, что эта игра заходит слишком далеко. Исмаил вел себя так, будто она была его драгоценным трофеем, который он не собирался выпускать из рук.

– Слушай, «герой-любовник», – она всё же вывернулась из его хватки и встала с кровати, поправляя одежду. – Спектакль для школы — это одно. Но здесь, когда нас никто не видит... зачем это всё? Эти обнимашки, эта забота? Тебе что, скучно?

Исмаил тоже поднялся. Он был выше, и Гюле пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

– А ты не думала, что мне просто нравится бесить тебя? – он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до минимума. – Видеть, как ты пытаешься придумать очередную колкость, пока твоё сердце колотится так, что я слышу его через свитер.

– Это тахикардия от отвращения, – отрезала она, хотя щеки предательски вспыхнули.

– Конечно, – он внезапно наклонился и быстро, почти невесомо, коснулся губами её виска. – Пойдем, «любимая». Пора идти завтракать, пока Хада и Рауф не разнесли столовую.

Гюля осталась стоять посреди комнаты, глядя ему в спину.

– Ненавижу тебя! – крикнула она вслед.

– Я тоже тебя люблю, Гюля! – донесся его смеющийся голос из коридора.

Она прижала ладонь к виску, где всё еще чувствовалось тепло его губ. Сарказм был её единственным оружием, но против Исмаила оно, кажется, начинало давать осечки. Гюля глубоко вздохнула, нацепила на лицо привычную язвительную ухмылку и вышла из комнаты. Борьба продолжалась, и она не собиралась сдаваться без боя. Даже если этот бой происходил в её собственном сердце.