Приглашение

Промозглый ветер Детройта бился в окна старого лофта, принося с собой запах гари и приближающегося Хэллоуина. В этом городе небо всегда казалось затянутым серым саваном, но внутри квартиры Кэррджа время словно замерло. Здесь пахло канифолью, старой кожей и крепким кофе.

Карина стояла у окна, рассматривая чужой, еще не ставший родным город. Ее короткое черное каре обрамляло бледное лицо, а в карих глазах отражались огни рекламных вывесок. Переезд из Москвы в Америку казался прыжком в бездну, но в этой бездне ее ждал он.

Кэррдж подошел сзади, бесшумно, как тень. Его длинные волнистые волосы коснулись ее плеча, а руки, привыкшие к жестким струнам гитары, мягко легли на талию. Он был воплощением рок-н-ролльного духа этого города: темный, притягательный, с легкой небритостью и взглядом, который читал ее мысли насквозь.

– Ты всё еще думаешь о том, что оставила позади? – Его голос, низкий и с легкой хрипотцой, прозвучал прямо у ее уха.

– Нет, – Карина обернулась в его руках, глядя в глубокие карие глаза. – Я думаю о том, что нашла здесь.

– Мы опоздаем на сеанс, – улыбнулся он, коснувшись кончиками пальцев ее подбородка. – Фильм начинается через полчаса.

– К черту фильм, Кэррдж, – прошептала она, подаваясь вперед. – Мы оба знаем, что я пришла сюда не ради кино.

Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, став густым, как гитарный дисторшн. Кэррдж резко притянул ее к себе, впиваясь в губы требовательным, собственническим поцелуем. Это не было нежностью — это было узнавание двух родственных душ, которые слишком долго блуждали в темноте.

Он отстранился лишь на секунду, чтобы подхватить ее под бедра и усадить на массивный деревянный стол, заваленный нотами и проводами. Карина обхватила его ногами, чувствуя силу его тела.

– Ты уверена? – Он тяжело дышал, его ладонь сжала ее шею, не перекрывая кислород, но обозначая власть. – Сегодня я не хочу быть просто твоим парнем.

– Я хочу, чтобы ты был моим хозяином, – выдохнула она, глядя на него снизу вверх с вызовом и обожанием. – Делай со мной всё, что хочешь. Сломай меня, если нужно.

В его глазах вспыхнул опасный огонь. Кэррдж достал из кармана кожаный шнурок — деталь его концертного костюма — и быстро, сноровисто связал ее запястья за спиной. Карина вскрикнула от неожиданности и возбуждения, когда холодная кожа впилась в ее кожу.

– В этом доме, Карина, музыка звучит так, как я ее напишу, – он рывком развернул ее спиной к себе, заставляя прогнуться в пояснице. – Ты — моя лучшая гитара. И я настрою тебя по-своему.

Он сорвал с нее легкую майку, оставляя ее в одном кружевном белье. Холодный воздух лофта обжег кожу, но жар, исходивший от Кэррджа, был сильнее. Он достал из ящика стола тяжелую цепь — реквизит для выступлений — и обвил ее вокруг ее бедер, создавая приятную тяжесть и ограничение движений.

– Пожалуйста... – простонала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

– Тише, – он прикусил мочку ее уха, а затем резко шлепнул по обнаженной коже бедра. Звук удара эхом разнесся по пустой комнате. – Ты не имеешь права просить, пока я не позволю.

Карина зажмурилась, отдаваясь боли, которая тут же превращалась в чистый экстаз. Она чувствовала себя живой, как никогда раньше. Здесь, в сердце Америки, с этим мужчиной, она наконец-то сбросила все маски.

Кэррдж действовал уверенно и жестко. Он использовал всё, что было под рукой: гитарный ремень стал кляпом, не давая ей кричать, а тяжелые ботинки музыканта создавали контраст с ее хрупкостью. Он брал ее так, как берет аккорд настоящий мастер — резко, до звона в ушах, до дрожи в коленях.

– Смотри на меня, – скомандовал он, вынимая кляп спустя вечность наслаждения.

Она обернулась, ее лицо было влажным от слез и пота, волосы растрепались, а в глазах горел первобытный огонь.

– Я люблю тебя, – прохрипела она, задыхаясь.

– Ты принадлежишь мне, – поправил он, входя в нее последним, сокрушительным толчком, который выбил из нее остатки сознания.

Когда всё закончилось, они лежали на ковре среди разбросанных инструментов. Кэррдж заботливо развязывал узлы на ее запястьях, целуя красные отметины.

– Прости, если был слишком груб, – тихо сказал он, укрывая ее своей курткой.

Карина прижалась к его широкой груди, вдыхая запах табака и парфюма.

– Никогда не извиняйся за это, – она улыбнулась, закрывая глаза. – Это была лучшая симфония в моей жизни.

За окном шел дождь, смывая грязь с улиц Детройта. Город воронов засыпал, но в этом лофте двое музыкантов нашли свою мелодию — темную, жесткую и абсолютно искреннюю. Они были готовы встретить любой шторм, пока их руки сплетены, а гитары настроены в унисон.