Она его любит, но боится. Терпит насилие, но продолжает играть роль идеальной жены

Вечерний Киев кутался в сизый туман, прошитый золотыми иглами уличных фонарей. В панорамных окнах роскошного пентхауса отражалась женщина, которую знал весь мир. Анна Asti — символ стальной воли, икона для миллионов разбитых сердец, «царица», чьи песни лечили души тех, кто пережил предательство. Она поправила шелковый халат, и ткань скользнула по плечу, обнажая багровое пятно чуть ниже ключицы.

Аня быстро отвернулась от зеркала. Ей не хотелось смотреть на это. Ей хотелось верить, что это просто дурной сон, затянувшийся на долгие месяцы.

Дверь в прихожую хлопнула. Звук был тяжелым, предвещающим бурю. Аня вздрогнула, её пальцы непроизвольно впились в край кухонного острова. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Стас вернулся.

Пять лет назад этот звук означал только одно — счастье. Она бежала к нему, прыгала на шею, и он кружил её, осыпая поцелуями. Тогда он был её крепостью, её тихой гаванью. Куда исчез тот Станислав? Когда его нежность превратилась в ледяное безразличие, а затем — в неконтролируемую ярость?

– Ты почему не спишь? – Его голос прозвучал низко, с отчетливой ноткой раздражения.

Стас вошел в кухню, не снимая пальто. Он выглядел безупречно — дорогой парфюм, идеальная стрижка, холодный взгляд серых глаз, который когда-то казался ей самым теплым на свете. Сейчас в этих глазах не было ничего, кроме глухого недовольства.

– Я ждала тебя, Стас, – тихо ответила она, стараясь придать голосу ровность. – Хотела разогреть ужин.

– Ужин? – Он усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. – Ты на часы смотрела? Я сыт. А твоя навязчивость начинает меня утомлять.

Аня подошла ближе, преодолевая внутренний трепет. Она всё еще надеялась. Где-то там, за этой ледяной коркой, должен был остаться её муж.

– Милый, мы почти не разговариваем. Завтра у меня съемки, потом тур... Я просто скучала.

Она потянулась, чтобы коснуться его руки, но он резко отпрянул, словно её прикосновение было чем-то грязным.

– Скучала она, – прошипел он, сужая глаза. – Опять строишь из себя жертву? Или хочешь, чтобы я снова выслушивал твои жалобы на усталость? Ты — машина, Аня. Ты должна работать и выглядеть идеально, а не ныть под ухом.

– Я не ною, я просто люблю тебя, – её голос дрогнул, и это была ошибка. Стас ненавидел её слабость, хотя сам же методично разрушал её внутренний стержень.

– Любишь? – Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Ты любишь только свое отражение в чартах.

Он внезапно схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Пальцы больно впились в кожу.

– Посмотри на себя. Глаза красные, лицо опухшее. Завтра гримеры проклянут всё на свете, пытаясь скрыть твою никчемность. Ты хоть понимаешь, сколько людей на тебя завязано? И ты смеешь рисковать репутацией из-за своих истерик?

– Стас, мне больно, – прошептала она, пытаясь отстраниться.

– Больно? – Его лицо исказилось. – Я покажу тебе, что такое по-настоящему больно.

Удар пришелся в скулу. Не сильный, скорее унизительный, но Аня не удержалась на ногах и осела на пол. В голове зашумело. Она не плакала — слезы давно закончились, сменившись тупым оцепенением.

– Встань, – приказал он, глядя на неё сверху вниз с брезгливостью. – Не смей сидеть на полу, как побитая собака.

Аня медленно поднялась, прижимая руку к лицу. Внутри всё кричало: «Беги! Уходи! Расскажи всем!». Но стоило ей взглянуть на него, как память подкидывала кадры из прошлого: их свадьба, его клятвы, то, как он держал её за руку, когда она сомневалась в себе перед первым сольным концертом. Она любила его. Это была болезненная, выжигающая нутро зависимость. Она верила, что если будет терпеть, если станет еще лучше, еще покорнее, то старый Стас вернется.

– Прости, – выдавила она из себя, глядя в пол. – Я не хотела тебя злить.

– Иди в спальню, – бросил он, снимая пальто. – Чтобы завтра к восьми утра ты была в форме. Если я услышу хоть одну жалобу от менеджера, пеняй на себя.

Аня послушно кивнула и пошла по длинному коридору. Каждый шаг отдавался пульсацией в щеке. Зайдя в ванную, она включила холодную воду и посмотрела в зеркало.

Там была не Asti. Там была маленькая, сломленная девочка Аня, которая запуталась в собственной сказке. Она осторожно коснулась лица. Завтра она наденет самый дорогой костюм, наклеит ресницы, выйдет на сцену и будет петь о том, как важно быть сильной. Она будет улыбаться в объективы камер, а Стас будет стоять за кулисами, контролируя каждый её вздох, и все будут шептаться о том, какая они идеальная пара.

– Почему ты стал таким? – спросила она свое отражение.

Ответа не было. Только тихий шум воды и тяжелые шаги мужа в соседней комнате.

Она легла в кровать, стараясь занять самый край, чтобы не помешать ему, когда он придет. Стас вошел через десять минут, лег рядом и, вопреки ожиданиям, притянул её к себе. Его руки, которые минуту назад причиняли боль, теперь обнимали её за талию.

– Глупая ты, Анька, – прошептал он ей в затылок, и в его голосе на мгновение промелькнула та самая старая нежность, от которой у неё замирало сердце. – Я же для твоего блага. Ты без меня пропадешь. Ты же хрупкая, тебя сломают, если я не буду держать тебя в узде.

Аня закрыла глаза, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одинокая слеза. Она прижалась к его руке, вдыхая знакомый запах.

– Я знаю, Стас. Я знаю.

– Ты меня любишь? – спросил он, и в этом вопросе сквозила странная, почти детская потребность в подтверждении власти.

– Больше жизни, – ответила она чистую правду.

– Вот и умница. Спи.

Он мгновенно уснул, а она лежала в темноте, слушая его мерное дыхание. В этот момент, в этих объятиях, которые были одновременно и защитой, и удавкой, она чувствовала себя на своем месте. Она была готова терпеть оскорбления, побои и холод, лишь бы иногда, вот так, в темноте, слышать его ласковый голос.

Миллионы женщин будут петь её песни в караоке, плача о своих неудачах и черпая силы в её образе. Они никогда не узнают, что их «царица» каждое утро замазывает синяки плотным тональным кремом и дрожит от звука открывающейся двери.

Аня закрыла глаза, погружаясь в тяжелый, тревожный сон. Ей снилось море, теплое и ласковое, и Стас, который стоял на берегу и звал её по имени. Там, во сне, им снова было по двадцать пять, и мир еще не успел превратиться в золотую клетку, из которой ей, кажется, уже никогда не выбраться. Потому что ключ от этой клетки она сама отдала человеку, которого боялась больше всего на свете — и которого любила вопреки всякой логике.