Заброшка

Заброшенный паддок больше не пах жженой резиной и дорогим топливом. Теперь здесь царил запах тлена, сырости и застоявшегося страха. Шарль Леклер осторожно ступал по потрескавшемуся асфальту, стараясь не наступать на осколки стекла и обрывки сигнальных лент, которые когда-то сдерживали толпы фанатов. Теперь же они лишь жалобно шуршали на ветру, словно призраки былого величия Формулы-1.

Шарль прижал руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он не знал, зачем вернулся сюда. Возможно, надеялся найти ответы на вопросы о том, куда исчезли все остальные. Или просто искал убежище от того безумия, в которое превратился мир за пределами гоночной трассы.

Тишину, плотную и липкую, внезапно прорезал странный звук. Это было влажное, утробное чавканье, перемежающееся с хрустом, от которого у Шарля по спине пробежал ледяной холод. Звук доносился из-за угла боксов «Ред Булл».

Леклер замер, затаив дыхание. Разум кричал ему бежать, не оглядываясь, но тело, скованное парализующим любопытством и ужасом, двинулось вперед. Он прижался спиной к холодной бетонной стене и медленно, сантиметр за сантиметром, выглянул из-за угла.

Картина, открывшаяся его взору, заставила желудок сжаться в тугой узел.

Посреди залитого кровью пола, на четвереньках, спиной к Шарлю, стоял Макс Ферстаппен. Но это был не тот Макс, которого знал весь мир — не трехкратный чемпион, не хладнокровный «Летучий голландец». Его плечи судорожно дергались, а пальцы, испачканные в чем-то темном и густом, впивались в бесформенную массу перед ним.

Шарль присмотрелся, и крик застрял у него в горле. На полу лежало тело. Точнее то, что от него осталось. Ярко-оранжевый комбинезон «Макларена» был разорван в клочья, пропитавшись багровым. Лицо жертвы было изуродовано до неузнаваемости: кожа содрана, челюсть вывернута под неестественным углом. Но копна взъерошенных каштановых волос и знакомый браслет на запястье не оставляли сомнений.

Это был Ландо. Веселый, вечно улыбающийся Ландо Норрис, который еще вчера шутил в паддоке.

Макс издал низкое, довольное рычание. Он наклонился ниже, вгрызаясь в податливую плоть. Послышался отчетливый треск ломаемых ребер. Ферстаппен рвал органы зубами, жадно проглатывая куски, словно изголодавшийся зверь. Кровь брызгала на его лицо, стекала по подбородку, пачкая воротник его собственного синего комбинезона.

Шарль почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он прикрыл рот ладонью, боясь издать хотя бы малейший звук. Его ноги стали ватными. В этот момент Макс слегка повернул голову, и Леклер увидел его глаза.

Они больше не были человеческими. В полумраке бокса глаза Ферстаппена светились зловещим, потусторонним красным огнем. В них не осталось ни капли сознания, только первобытный, неутолимый голод.

Макс снова припал к телу, с хлюпаньем вырывая кусок печени.

– Боже... – едва слышно прошептал Шарль, но даже этот шелест показался ему громом в мертвой тишине паддока.

Макс замер. Его уши, казалось, дернулись, улавливая вибрацию воздуха. Чавканье прекратилось. Тишина стала абсолютной, звенящей. Леклер застыл, боясь даже моргнуть. Он знал: если Макс обернется, если он увидит его — всё кончено. Шарль станет следующим блюдом в этом кровавом пиршестве.

Ферстаппен медленно, с механической точностью, начал разворачиваться. Его движения были дергаными, неестественными, словно кости внутри него перестроились под нужды хищника.

Шарль медленно начал отступать назад, стараясь не отрывать взгляда от тени монстра, падающей на стену. Каждый шаг давался с трудом. Подошва кроссовка коснулась пустой жестяной банки из-под газировки. Жесть жалобно звякнула, откатившись в сторону.

Макс вскинул голову и издал резкий, пронзительный вопль, похожий на крик ястреба, смешанный с волчьим воем. Он вскочил на ноги, разворачиваясь всем корпусом. Его лицо было полностью залито кровью Ландо, куски плоти застряли между острых, аномально длинных зубов.

Шарль сорвался с места.

Он бежал так, как не бегал ни на одной тренировке. Легкие горели, сердце выпрыгивало из груди, а за спиной он слышал быстрый, тяжелый топот. Макс преследовал его, и этот топот не был похож на бег человека — это был бег зверя на четырех конечностях.

– Сюда! – мелькнуло в голове у Шарля, когда он увидел приоткрытую дверь в моторхоум «Феррари».

Он влетел внутрь, навалился всем телом на тяжелую дверь и защелкнул замок. Секунду спустя в дверь врезалось что-то массивное. Удар был такой силы, что пластиковые панели затрещали.

– Уходи! Уходи, Макс! – закричал Шарль, сползая по двери на пол.

С той стороны донеслось тяжелое дыхание и скрежет когтей по металлу.

– Шарль... – голос, донесшийся из-за двери, был хриплым, искаженным, но в нем всё еще угадывались знакомые интонации Ферстаппена. – Шарль, я всё еще чувствую запах... Ты пахнешь лучше, чем Ландо. У него была горькая кровь. Слишком много адреналина.

Шарль зажал уши руками, содрогаясь от рыданий.

– Ты убил его! Ты его съел! – выкрикнул он в пустоту комнаты.

– Это был не я, – голос за дверью стал тише, почти нежнее, что пугало еще сильнее. – Это голод. Он требует скорости. Он требует топлива. Ландо был медленным. Ты... ты всегда был быстрым, Шарль. Твое сердце должно биться очень часто. Я хочу почувствовать, как оно затихает в моих руках.

Снова последовал удар, на этот раз в окне моторхоума появилась трещина. Красный блеск глаз Макса мелькнул в проеме.

– Открой, Шарль, – прошептал монстр. – Мы же друзья. Мы же соперники. Позволь мне закончить эту гонку.

Леклер вскочил и бросился вглубь помещения, в узкий коридор, ведущий к личным комнатам пилотов. Он заперся в своей раздевалке, прижимаясь спиной к шкафчику, где всё еще висел его гоночный шлем. Белый с красным, символ его мечты. Теперь этот шлем казался бесполезным куском пластика.

Снаружи послышался звон разбитого стекла. Макс пробрался внутрь.

Шарль зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слезы. В тишине коридора отчетливо слышались шаги — медленные, тягучие, сопровождаемые влажным шлепком окровавленных ладоней о пол.

– Я слышу твое сердце, Шарль, – раздалось совсем близко, прямо за тонкой перегородкой. – Оно стучит в ритме поул-позиции. Но сегодня ты стартуешь последним.

Шарль сжал кулаки, пытаясь найти в себе остатки мужества. Он понимал, что заперт в ловушке. Выхода не было. Паддок, который когда-то был его домом, стал его могилой.

– Почему, Макс? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Что с тобой случилось?

За дверью воцарилось молчание. На мгновение Шарлю показалось, что он слышит всхлип, похожий на человеческий.

– Слишком много побед, – ответил Макс, и в его голосе прорезалась бесконечная усталость. – Когда ты на вершине так долго, обычная еда перестает приносить вкус. Обычный воздух кажется разреженным. Тебе нужно что-то большее. Тебе нужна сама жизнь тех, кто пытается тебя догнать.

Скрежет когтей возобновился, на этот раз прямо по дереву двери раздевалки.

– Ландо не понимал, – продолжал Макс. – Он думал, мы просто играем. Он улыбался до самого конца... пока я не вырвал ему язык. А ты, Шарль... ты всегда всё понимал по моим глазам. Посмотри в них еще раз.

Дверь содрогнулась от мощного удара. Верхняя петля вылетела с мясом. Шарль отшатнулся к окну, понимая, что это его единственный шанс, пусть и призрачный. Он схватил тяжелый огнетушитель, стоявший в углу.

– Я не дамся так просто, Макс, – прошипел он сквозь зубы.

– О, я на это и надеюсь, – раздался смех, больше похожий на кашель умирающего. – Погоня — это лучшая часть.

Дверь треснула посередине, и в образовавшуюся щель просунулась бледная, испачканная в крови рука с неестественно длинными пальцами. Шарль замахнулся огнетушителем, готовый нанести удар, зная, что это лишь отсрочит неизбежное. В заброшенном паддоке, под холодным светом луны, чемпион принимал свой последний вызов. И эта гонка не имела финишного флага — только тьму и вкус железа на языке.