Тупагаловая свинота (Арина)

В кабинете физики стояла удушливая, липкая тишина, прерывистая лишь тяжелым, свистящим сопением. Воздух казался густым, как клейстер, и пропитался запахом старой меловой пыли и пота. На задней парте, которая жалобно поскрипывала под нечеловеческим давлением, восседала Арина Шапавалова.

Она не просто сидела — она доминировала над пространством. Ее фигура, напоминающая огромный бесформенный валун, обтянутый в трещащую по швам школьную блузку, занимала добрую половину заднего ряда. Складки на ее шее перекатывались при каждом вдохе, а лицо, лоснящееся от жира, выражало ту степень блаженного безразличия, которая доступна только истинным обитателям болотного царства. Арина лениво ковыряла в зубах кончиком ручки, изредка издавая утробное хрюканье, которое эхом отдавалось в пустых углах класса.

У доски стоял Физик. Его лысина, идеально круглая и блестящая, как свежевымытое куриное яйцо, отражала свет люминесцентных ламп. Он был почти столь же широк, сколь и высок — идеальная сфера в поношенном пиджаке, на котором пуговицы держались исключительно на честном слове и законах всемирного тяготения.

Его взгляд, мутный и подернутый пеленой нездорового восторга, был намертво прикован к Арине. Он не видел доски, не видел мела, который крошился в его пухлых пальцах. Для него в этой вселенной существовал только один центр масс, и этот центр сейчас почесывал свой необъятный бок.

– Арина... – просипел он, и этот звук больше напоминал предсмертный хрип утопленника. – Шапавалова... Вы понимаете, в чем заключается суть второго закона Ньютона применительно к... к телам такого масштаба?

Арина медленно повернула голову. Ее маленькие, заплывшие глазки с трудом сфокусировались на учителе.

– Чё? – выдохнула она, и этот звук сопровождался коротким, отчетливым хрюком. – Чё вы ко мне пристали, Валерий Палыч? Писать мешаете.

Она ничего не писала. Перед ней лежал чистый лист, на котором красовалось лишь жирное пятно от чебурека, съеденного на перемене. Но для Физика каждое ее слово было подобно ангельскому пению. Он почувствовал, как по его спине пробежал судорожный озноб. Его колени, и без того едва выдерживавшие вес собственного туловища, задрожали.

– О, этот голос... – прошептал он так тихо, что услышала бы только она. – Этот первобытный, мощный звук... Вы — само воплощение физической константы, Арина. Неизменная, вечная... необъятная.

Он сделал шаг по направлению к ней, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Его лицо приобрело пугающий багровый оттенок. Пот катился по его лысине градом, заливая воротник рубашки.

– Слышь, лысый, вы чё, заболели? – Арина подозрительно прищурилась, отчего ее щеки окончательно скрыли глаза. – У вас рожа красная, как у кабана перед забоем.

Физик остановился у первой парты, тяжело опершись на нее руками. Парта жалобно крякнула. Он задыхался. Воздуха катастрофически не хватало, сердце колотилось где-то в районе горла, выбивая безумный ритм. Каждый раз, когда Арина шевелилась, заставляя парту под собой стонать, Физик чувствовал, как мир вокруг него начинает вращаться.

– Это... это гравитация, Арина, – выдавил он, закатывая глаза. – Ваша масса... она искривляет пространство-время вокруг меня. Я... я падаю в вашу событийную тень...

Он издал странный, гортанный звук, похожий на всхлип, и его тело пробила крупная дрожь. В глазах потемнело. Перед мысленным взором Физика возник образ: Арина, во всем своем свиноподобном величии, восседающая на троне из школьных журналов, и он, маленький и круглый, припадающий к ее необъятным стопам.

– Совсем кукухой поехал, – констатировала Арина, доставая из кармана заначенную шоколадку.

Она с хрустом развернула фольгу. Этот звук стал последней каплей. Для Физика он прозвучал как фанфары небесного легиона. Глядя на то, как Арина отправляет в рот огромный кусок плитки, он почувствовал, как экстаз, смешанный с острой сердечной недостаточностью, накрывает его с головой.

– О-о-о... – простонал он, сползая по косяку доски. – Арина... Вы... вы моя сингулярность...

Его глаза закатились так, что видны были только белки. Тело Физика обмякло, и он, издав последний, прерывистый вздох, полный невыразимого наслаждения и боли, рухнул на пол. Грохот от падения его тучного тела заставил стекла в кабинете задребезжать.

Арина замерла с набитым ртом. Она медленно прожевала, проглотила и посмотрела вниз, где на линолеуме неподвижно лежал учитель, на лице которого застыла маска жутковатого, блаженного оскала.

– Во дает, – пробормотала она, вытирая руки о юбку. – Сдох, что ли?

Она тяжело поднялась. Пол под ней прогнулся, издавая протестующий скрип. Каждое ее движение было монументальным. Она подошла к лежащему телу и легонько пнула Физика носком своего огромного ботинка.

– Эй, яйко лысое, вставай. Физика еще не кончилась.

Но Валерий Палыч не отвечал. Он лежал в луже собственного восторга и мела, окончательно и бесповоротно сраженный мощью того самого объекта, который пытался изучить всю свою жизнь.

– Ну и ладно, – хрюкнула Арина, разворачиваясь к выходу. – Меньше домашки задаст.

Она побрела к дверям, и каждый ее шаг отзывался в пустом классе тяжелым гулом, словно само здание школы содрогалось от осознания того, какая сила только что покинула это помещение. Болота Арины Шапаваловой не знали жалости, они знали только поглощение. И сегодня физика была поглощена окончательно.