Неизведаные языки

В кабинете № 302 пахло старыми словарями, дешевым растворимым кофе и нестиранным твидом. Иришка, которой недавно стукнуло восемьдесят, сидела за учительским столом, подперев кулаком тяжелый подбородок. Её лицо, испещренное глубокими морщинами, выражало крайнюю степень презрения ко всему сущему. Она обвела класс тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, заставляя десятиклассников вжаться в стулья.

– Open your books, you idiots, – прохрипела она, и этот голос напоминал скрежет ржавых петель. – Или вы ждете особого приглашения от королевы?

Рядом, у доски, суетилась Галишка. В свои шестьдесят девять она выглядела как оживший кошмар из комиссионки: на ней были надеты ядовито-зеленые лосины, поверх которых красовалась юбка в жуткую розовую клетку, а завершал образ растянутый свитер с пайетками. Галишка вечно придиралась к ученикам, выискивая малейшую соринку на их форме.

– Иванов, почему у тебя галстук криво? – взвизгнула она, ткнув пальцем в сторону первой парты. – Ты в школу пришел или в бордель? Иришка, посмотри на них, это же дегенераты!

Иришка лишь тяжело вздохнула. Как только прозвенел звонок на перемену, она рявкнула:

– Get out! Вон отсюда!

Когда дверь за последним учеником захлопнулась, Иришка медленно поднялась, подошла к двери и с лязгом повернула ключ. Воздух в кабинете мгновенно наэлектризовался. Она обернулась к Галишке, чье недовольное лицо тут же сменилось выражением покорного обожания.

– Иришка, дорогая, они меня сегодня до инфаркта доведут, – прошептала Галишка, стягивая свой нелепый свитер.

Иришка не тратила время на слова. Она была активом в их странном союзе, женщиной старой закалки, которая брала то, что хотела. Она грубо притянула Галишку к себе, сминая её хрупкое, обтянутое странными шмотками тело.

– Молчи, Галя, – отрезала Иришка, запуская руку под резинку её лосин. – Ты слишком много болтаешь.

Их страсть на переменах была неистовой, почти животной. В тесноте между шкафами с лингафонным оборудованием Иришка доминировала, заставляя Галишку стонать, кусая губы, чтобы не выдать их тайну. Иришка грубо и ритмично проникала в неё пальцами, ощущая, как внутри всё пульсирует от напряжения. Галишка выгибалась, её пальцы с облезшим лаком впивались в крепкие плечи восьмидесятилетней англичанки. Это было столкновение двух увядающих миров, жадно цепляющихся за остатки жизни. Каждое движение Иришки было наполнено властью, а Галишка, закрыв глаза, отдавалась этому чувству полной подчиненности, забывая о своих придирках к детям.

Однако у Галишки была тайна. Как только заканчивался последний урок, она, сославшись на проверку тетрадей, спешила в кабинет биологии.

Там её ждала Иннушка. Пятидесятидвухлетняя биологичка была женщиной загадочной: её прическа напоминала взорвавшееся гнездо, а очки в массивной оправе закрывали половину лица.

– Пришла, моя тычинка? – Иннушка сняла очки, за которыми прятались шальные глаза.

– Ох, Инночка, если бы Иришка узнала... – Галишка уже расстегивала свою клетчатую юбку.

– Она старая корга, что она понимает в анатомии? – Иннушка толкнула Галишку на лабораторный стол, среди микроскопов и заспиртованных лягушек.

Их близость была другой — более хаотичной, пахнущей формалином и землей из цветочных горшков. Иннушка исследовала тело Галишки с научным интересом, проникая в неё под аккомпанемент тикающих настенных часов, пока за окном сгущались сумерки.

Но тайное всегда становится явным. В один из четвергов Иришка, забыв в кабинете свои вставные зубы, вернулась в школу поздно вечером. Проходя мимо кабинета биологии, она услышала характерные стоны и ритмичный скрип стола.

Она заглянула в щель приоткрытой двери. Вид Галишки, извивающейся под биологичкой, пронзил её сердце старым ржавым ножом. Иришка не стала устраивать скандал на месте. Она медленно побрела в туалет, закрылась в кабинке и, привалившись к холодной плитке, беззвучно зарыдала. Слезы катились по её морщинам, капая на воротник строгого пиджака. Предательство жгло сильнее, чем артрит.

– Ах ты, дрянь... – шептала она сквозь рыдания. – Столько лет...

Но Иришка не была бы собой, если бы не решила отомстить. На следующее утро она зашла в кабинет математики. Там Фаридулька, шестидесятисемилетняя фурия с биполярным расстройством, орала на пятиклассника так, что стекла дрожали.

– Ты не знаешь, чему равно дважды два?! – вопила Фаридулька, размахивая циркулем. – Псих! Дебил! Вон из класса!

Когда ученик в ужасе выбежал, Иришка закрыла дверь.

– Фарида, оставь эти икс и игрек, – холодно произнесла англичанка. – Мне нужно, чтобы ты кое-что вычислила.

– Иришка? Ты чего пришла? У меня припадок скоро начнется! – Фаридулька тяжело дышала, её глаза бешено вращались.

– Мне нужно утешение. И я знаю, что ты тоже ненавидишь этот мир.

Иришка подошла вплотную. В Фаридульке была та дикая, неуправляемая энергия, которой не хватало изменнице Галишке. Иришка грубо прижала математичку к классной доске, так что мел испачкал её темный жакет. Иришка взяла её прямо там, среди формул и графиков, жестко и без прелюдий. Фаридулька кричала — то ли от экстаза, то ли от очередного приступа ярости, — и её крики тонули в пустых коридорах школы. Это был акт мести, грязный и отчаянный.

После того как они закончили, Фаридулька, поправляя растрепанные волосы, вдруг затихла. Её взгляд стал остекленевшим.

– Она тебя обидела, Иришка? – тихо спросила математичка, вертя в руках тяжелую железную линейку. – Галишка-то?

– Она предала нас, Фарида. Предала английский язык ради биологии.

В этот момент в кабинет заглянула Галишка. Она увидела их — растрепанных, пахнущих друг другом, и её лицо перекосилось от злобы.

– Ах ты, старая вешалка! – закричала Галишка на Иришку. – С этой психопаткой?!

Но Фаридулька уже не контролировала себя. Фаза сменилась. С диким воплем она бросилась на Галишку, замахиваясь тяжелым угломером.

– Переменная исключена! – завыла Фаридулька.

Удар пришелся точно в висок. Галишка охнула и мешком осела на пол, её нелепая розовая юбка задралась, обнажая худые колени. Она была мертва.

Иришка стояла рядом, тяжело дыша. Напряжение последних дней, горечь измены и шок от увиденного убийства вызвали в её восьмидесятилетнем теле странную реакцию. Организм, доведенный до предела, выдал мощный, неконтролируемый оргазм прямо в момент катарсиса.

В этот самый миг дверь кабинета распахнулась. На пороге стояла завуч, Людмила Степановна, с журналом проверок.

– Что здесь происхо... – начала она и осеклась.

Иришка, содрогаясь в последней конвульсии, невольно подалась вперед. Струя биологической жидкости, вызванная старческим недержанием и пиком возбуждения, выплеснулась прямо на белоснежную блузку завуча и её строгий начес.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Фаридулька хихикала в углу, тыча пальцем в труп Галишки. Завуч медленно подняла руку к лицу, вытирая капли.

– Ирина Петровна... – голос Людмилы Степановны дрожал от ярости и омерзения. – Вы уволены. И, кажется, вызовите полицию.

Иришка посмотрела на свои руки, потом на завуча, а затем на безжизненное тело своей бывшей любви. Она выпрямилась, поправила очки и произнесла своим самым холодным английским тоном:

– The lesson is over. Goodbye.