Формула 1

Гул трибун всё ещё отдавался в висках тяжёлым пульсом, хотя гонка завершилась десять минут назад. Трасса в Спа, залитая закатным солнцем, казалась местом преступления, а не спортивных достижений. Джордж Расселл сорвал с себя шлем, и копна его русых, чуть вьющихся от пота волос рассыпалась по лбу. Он знал, что сотворил. Он знал, что весь мир видел, как его «Мерседес» раз за разом блокировал траекторию «Ред Булла», едва не втирая чемпионский болид в бетонные ограждения.

Джордж бросил взгляд в зеркало в своей личной комнате в боксах. Голубые глаза горели холодным, стервозным торжеством. Он выглядел безупречно даже после полутора часов в раскалённом кокпите — высокий, статный, с этой своей аристократичной манерой держать подбородок слишком высоко.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что едва не слетела с петель.

– Ты совсем страх потерял, Расселл? – Голос Макса Ферстаппена прозвучал как рык раненого хищника.

Макс стоял в дверном проёме, тяжело дыша. Его комбинезон был расстёгнут до пояса, открывая вид на крепкую грудь и мускулистые плечи. Зелёные глаза потемнели, превратившись в два озера ядовитой злости. Он был воплощением грубой силы, человеком, который привык брать то, что принадлежит ему, и уничтожать любого, кто встанет на пути.

Джордж медленно повернулся, сложив руки на груди. На его губах заиграла та самая раздражающая, высокомерная улыбка, которая доводила Макса до белого каления.

– О, чемпион пришёл пожаловаться на жёсткую борьбу? – Джордж приподнял бровь. – Я думал, ты любишь, когда погорячее, Макс. Или ты привык, что перед тобой все раздвигают понтоны, как только видят твой номер в зеркалах?

Ферстаппен сделал три стремительных шага, сокращая дистанцию. Он был ниже Джорджа, но его аура была настолько тяжёлой и подавляющей, что казалось, будто стены комнаты сжимаются.

– Это была не борьба, это было грёбаное самоубийство! – выкрикнул Макс, ткнув пальцем в грудь Джорджа. – Ты трижды выдавливал меня на траву. Ты хоть понимаешь, что я мог взлететь? Или твои амбиции окончательно выжгли тебе мозг?

– Мои амбиции — это единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живым на этой трассе, – парировал Джордж, не отступая ни на сантиметр. – Тебе не нравится, что кто-то смеет не бояться тебя. Ты злишься, потому что я красивее, умнее и сегодня был просто... недосягаем.

Макс издал короткий, злой смешок, хватая Джорджа за воротник огнеупорной футболки.

– Недосягаем? Ты приехал четвёртым, придурок. Ты просто испортил мне гонку, потому что ты стерва, которая не умеет проигрывать достойно.

– А ты — животное, которое умеет только давить массой, – прошипел Джордж, глядя прямо в разъярённые зелёные глаза. – Ты так предсказуем, Макс. Чуть что не по-твоему — и ты бежишь ко мне, чтобы сорвать голос.

– Я сорву не только голос, если ты ещё раз так подрежешь меня, – Макс притянул его ближе, так что их носы почти соприкоснулись. – Я впечатаю тебя в стену так, что маршалы будут собирать твой «Мерседес» по кусочкам.

– Попробуй, – выдохнул Джордж, и в его голосе проскользнула опасная, манящая нотка. – Ты ведь только и мечтаешь о том, чтобы прижать меня к стене.

Воздух между ними буквально затрещал от статического электричества. Гнев, копившийся семьдесят кругов, внезапно сменил полярность. Это была та самая грань, где ненависть становится неотличима от одержимости.

Макс не выдержал первым. Он резко сократил последние миллиметры и впился в губы Джорджа грубым, требовательным поцелуем. Это не было нежностью — это было продолжением гонки, борьбой за лидерство.

Джордж ответил мгновенно, запустив пальцы в русые волосы Макса и с силой притягивая его к себе. Он кусался, он диктовал свои условия, его язык сплетался с языком Макса в яростном танце. Макс толкнул его назад, и спина Джорджа с глухим стуком встретилась со стеной. Тяжёлые ладони Ферстаппена легли на талию Расселла, сминая ткань и прижимая его длинное, гибкое тело к своим мускулам.

– Твою мать, как же я тебя ненавижу, – прохрипел Макс в самые губы Джорджа, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха.

– Взаимно, – отозвался Джордж, его дыхание было рваным, а взгляд — затуманенным. – Ты невыносим.

Макс снова накрыл его рот своим, его руки блуждали по телу Джорджа с жадностью захватчика. Он чувствовал каждый изгиб, каждую мышцу этого высокого, идеального тела. Джордж выгнулся в его руках, издавая тихий, гортанный звук, который окончательно снёс Максу крышу.

Внезапно Макс отстранился, тяжело дыша. Его лицо было красным, а глаза горели обещанием чего-то гораздо более тёмного, чем поцелуи в тесной комнате боксов.

В дверь настойчиво постучали.

– Макс! Джордж! Десять минут до ТВ-пена! Пресса ждёт! – раздался голос пресс-атташе.

Ферстаппен замер, глядя на Расселла, чьи губы припухли, а вид был непривычно растрёпанным. Он медленно выпрямился, поправляя свой комбинезон, но его взгляд оставался прикованным к Джорджу.

– Иди, – сказал Макс низким, вибрирующим голосом. – Иди и улыбайся на камеры. Рассказывай им, какой ты чистый и правильный пилот.

Джордж усмехнулся, проводя тыльной стороной ладони по губам.

– Я так и сделаю. А ты иди и рычи на журналистов, какой я плохой парень. Им это нравится.

Макс подошёл вплотную, наклонился к самому уху Джорджа и прошептал так тихо, что у того по спине пробежали мурашки:

– После интервью мы едем домой. Сразу. Без заездов в отель.

Джордж затаил дыхание.

– И что тогда? – вызвающе спросил он, хотя его голос слегка дрогнул.

Макс схватил его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

– За каждый твой маневр на трассе, за каждый раз, когда ты заставлял меня бить по тормозам, ты ответишь. Я тебя накажу так, как не наказывала ни одна федерация. Ты будешь умолять меня остановиться, Расселл. Это будет страшно. Это будет больно. И тебе это чертовски понравится.

Он отпустил его так же резко, как и схватил.

– Жду у машины через двадцать минут. Не опаздывай, если не хочешь, чтобы я начал прямо на парковке.

Макс развернулся и вышел, оставив Джорджа одного в тишине комнаты. Расселл прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени. Он посмотрел в зеркало: его глаза сияли, а на лице блуждала торжествующая, предвкушающая улыбка.

Он знал, на что нарывался. И он получил именно то, чего хотел.

Гонка только начиналась.