.

Тишина всегда была для Тилла чем-то вроде убежища. В ней можно было раствориться, спрятаться от навязчивого мира, от чужих взглядов и собственных сомнений. Но теперь тишина была нарушена. Нарушена не внешним шумом, а внутренним, чужим, пронзительным. Мысли. Чужие мысли. Они хлынули на него внезапно, как холодный душ, превратив привычную тишину в какофонию голосов, шёпотов, криков. Сначала это был хаотичный, неразборчивый гул, сводивший с ума. А потом, постепенно, он начал различать отдельные голоса. Отдельные личности. И среди них выделялся один. Знакомый. Раздражающе знакомый.

Иван.

Это было шоком. Не просто шоком, а ударом под дых. Иван, этот неугомонный, вечно улыбающийся чертёнок, который, казалось, состоял из чистого солнца и хаоса, вдруг предстал перед Тиллом в совершенно ином свете. В свете своих мыслей. И то, что он там услышал, перевернуло его мир с ног на голову.

Первое, что пронзило Тилла, была безответная любовь. Любовь, направленная на него. На Тилла. Это было настолько нелепо, настолько абсурдно, что хотелось смеяться. Или кричать. Иван? Влюблён в него? В Тилла, который на его нахальные подколки обычно отвечал лишь насмешливым взглядом или едким комментарием? В Тилла, который всем своим видом показывал, что ему плевать на весь мир, а уж тем более на чьи-то чувства?

Но это было правдой. Мысли Ивана были полны нежности, обожания, какой-то болезненной преданности. И… боли. Много боли.

“Ой, ну я и ебанное ничтожество, по инерции к нему прикоснулся.. блин, теперь Тилла коснулась грязь вроде меня, как неловко.. может пролить кофе на это место, чтобы он постирал футболку от моего уродства?” – этот шёпот пронзил Тилла, когда Иван случайно задел его локтем в коридоре. Тилл тогда лишь хмыкнул, отстранившись, искоса глянул на Ивана, который тут же натянул на лицо свою фирменную шкодливую ухмылку. Сейчас же Тилл чувствовал, как внутри всё сжимается. Грязь? Уродство? Иван?

Тилл всегда считал Ивана самодовольным наглецом. Его дерзкие шутки, его небрежные прикосновения, его постоянное стремление привлечь внимание – всё это Тилл воспринимал как проявления нарциссизма и беспардонности. А теперь он знал. Знал, что за этим фасадом скрывается бездонная пропасть самобичевания и отчаяния.

“Какой Тилл добрый, даже такому аморальному уроду вроде меня помогает! Люблю его. Кажется он замерз, нужно попросить дать Мизи ему куртку, Тилл говорил что она симпатичная, а я дам куртку Мизи, и таким образом Тилл будет согрет. Не буду же я ему свою куртку давать, не хочу видеть как неприязненно он скривится... Ой, какой я отвратительный, на секунду приревновал его к Мизи, хотя должен помогать им сойтись, надо будет себя ударить, как домой приду. Ох, нужно будет купить любимые сладости Тилла и попросить Мизи дать Тиллу, Тилл говорил они у него заканчиваются…”

Тилл вспомнил тот случай. На улице было прохладно, и он действительно слегка мёрз. Иван тогда, как обычно, крутился рядом, шутил что-то про "замерзшего эмо-принца". А потом, совершенно неожиданно, Мизи подошла к Тиллу и предложила ему свою куртку, сказав, что Иван попросил её это сделать. Тилл тогда лишь пожал плечами, накинул куртку и заметил, как Иван довольно улыбнулся, а потом пошёл обниматься с Мизи, словно поздравляя её с успешно выполненной миссией. Тилл тогда даже не подумал, что Иван мог быть как-то причастен к этому. Он просто принял это как данность. А теперь… теперь он слышал всю цепочку мыслей, весь этот сложный, болезненный алгоритм, по которому Иван заботился о нём, не позволяя себе даже мысль о том, чтобы сделать это напрямую.

Это было невыносимо. Тилл, привыкший к тому, что люди либо восхищаются им, либо боятся, либо игнорируют, вдруг столкнулся с такой глубиной чувств, такой самоотверженностью, такой… поломанностью. И это был Иван. Тот самый Иван, которого он считал своим антиподом.

Сегодня в столовой Тилл сидел один, как обычно. Он ел свой обед, погружённый в свои мысли, пытаясь отфильтровать чужие голоса. Но голос Ивана был слишком громким, слишком настойчивым.

“Блин, он опять один… Надо подойти, но я же испорчу ему обед. Может, просто кинуть в него хлебом? Он тогда хотя бы посмотрит на меня с отвращением…”

Тилл резко поднял голову. Иван сидел за соседним столом с Мизи и ещё парочкой одноклассников. Он смеялся, рассказывал какую-то историю, жестикулировал. Обычный Иван. Но Тилл знал, что за этой маской скрывается что-то совсем иное. Он видел, как взгляд Ивана постоянно скользит в его сторону, как он незаметно следит за ним.

Иван вдруг резко замолчал, его улыбка померкла. Тилл почувствовал прилив чужих мыслей, паники.

“Он на меня посмотрел… Он знает? Нет, не может быть. Я же так хорошо всё скрываю. Он просто случайно посмотрел. Сейчас он опять отвернётся, и я смогу снова смотреть на него незаметно. Главное не выдать себя. Не испортить всё. Он меня ненавидит, и это хорошо. Это единственное внимание, которого я достоин.”

Тилл почувствовал странную смесь гнева и жалости. Гнева на Ивана за то, что тот так себя ломает, так себя ненавидит. И жалости к нему, потому что Тилл никогда не видел человека, который бы так искренне верил в свою ничтожность.

Тилл отставил тарелку. Есть больше не хотелось. Он встал и направился к выходу. Мысли Ивана тут же взорвались:

“О, он уходит! Я его спугнул? Или ему просто надоело моё присутствие? Наверное, второе. Я же такой раздражающий. А может, он просто закончил есть? Нет, он же почти ничего не съел. Это из-за меня. Я его оттолкнул. Какой я идиот. Он бы, наверное, сидел дольше, если бы меня здесь не было. Вот же, не могу даже нормально на него посмотреть, чтобы не испортить ему настроение. Ну почему я такой?!”

Тилл замедлил шаг. Повернуться? Сказать что-нибудь? Что? "Иван, ты не идиот, и я не ненавижу тебя"? Это прозвучало бы так же нелепо, как и вся эта ситуация. Он не мог просто так раскрыть свои новые способности. Он не знал, как с этим вообще жить.

Он вышел из столовой, но мысленный поток Ивана не прекращался. Он слышал, как Иван пытается отвлечься, шутит с Мизи, но его внутренний монолог был полон самобичевания и тоски.

“Надо вести себя как обычно. Если он что-то заподозрит, будет ещё хуже. Он окончательно меня возненавидит. А я этого не вынесу. Пусть лучше ненавидит меня за то, что я есть, чем за то, что я влюблён в него. Это было бы слишком для него. Для такого прекрасного, холодного, идеального Тилла. Я не достоин его любви. Никто не достоин. Он слишком хорош.”

Тилл остановился у шкафчиков. Он не мог больше это слушать. Ему нужно было что-то сделать. Что-то, что не выдаст его способности, но хоть как-то заставит Ивана задуматься.

Когда Иван вышел из столовой, Тилл уже стоял у своего шкафчика, делая вид, что что-то ищет. Иван, как обычно, прошёл мимо, бросив на Тилла быстрый, полный скрытого обожания взгляд, а затем натянул на лицо свою обычную ухмылку.

— Эй, эмо-бой, чего такой мрачный? Опять думаешь о смысле жизни? — прозвучал его голос, полный привычной насмешки.

Тилл поднял голову. Он посмотрел на Ивана, пытаясь уловить в его глазах хоть что-то, кроме этой фальшивой весёлости. Но Иван был мастером маскировки.

— А ты, видимо, о смысле пустоты, — ответил Тилл, его голос был ровным, как обычно. Он не мог позволить себе выдать хоть каплю того, что он слышал.

Мысли Ивана тут же взорвались фейерверком: “О, он мне ответил! Хоть и грубо, но ответил! Значит, я ещё не совсем бесполезен. Он меня заметил. Ура! Хоть какое-то внимание! Надо продолжить. Пусть злится на меня, это лучше, чем если бы он меня игнорировал.”

— Ух ты, прямо философ! — Иван подошёл ближе, его улыбка стала ещё шире, а в глазах заблестели озорные огоньки. — Или просто забыл, где твоё чувство юмора? Оно, наверное, в твоём чёрном гардеробе затерялось.

Тилл сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри него всё кипит. Иван, этот несчастный, сломленный мальчишка, так отчаянно цеплялся за любую кроху внимания, даже если это внимание было негативным.

— А твоё чувство такта, видимо, затерялось в твоём безграничном самодовольстве, — ответил Тилл, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно. Он хотел прощупать почву. Хотел посмотреть, как Иван отреагирует на прямое, но не слишком обидное замечание.

Мысли Ивана: “Ого, он меня задел! Отличный знак! Он не равнодушен! Самодовольство… Он думает, что я самодовольный? Как же он ошибается. Я просто стараюсь выглядеть так, чтобы не выглядеть полным ничтожеством. Если бы он знал, какой я на самом деле… Он бы меня возненавидел ещё сильнее. Но это хорошо. Пусть думает, что я самодовольный. Это хоть какая-то моя защита.”

Иван рассмеялся. Громко, заразительно. Но Тилл знал, что этот смех – лишь маска.

— Оу, задел за живое? — Иван прищурился, его взгляд был полон фальшивого вызова. — А ты, Тилл, слишком много думаешь. Тебе бы расслабиться. Может, потанцуем? Я слышал, ты отлично двигаешься.

Последние слова были сказаны с такой откровенной провокацией, что Тилл почти потерял самообладание. Иван прекрасно знал, что Тилл ненавидит танцевать на публике.

Мысли Ивана: “Блин, я переборщил. Он сейчас точно меня ударит. Или пошлёт куда подальше. Но я не могу остановиться. Мне нужно, чтобы он хоть как-то отреагировал. Пусть хоть ненавидит, но не игнорирует. Я же ничтожество, если он меня игнорирует. А если он меня ударит… Ну, это будет больно, но это будет от него. Это будет… хоть что-то.”

Тилл закрыл глаза на секунду, пытаясь успокоить бурю внутри себя. Он не мог ударить Ивана. Не мог послать его. Он не мог сделать ничего из того, что Иван так отчаянно ждал. Потому что он теперь знал. Знал цену этой ненависти, этого внимания.

— Не дождёшься, — процедил Тилл сквозь зубы, открывая глаза. Он не мог выдержать этот взгляд, эту маску, этот крик о помощи, который слышал только он.

Он захлопнул шкафчик и быстро пошёл прочь, не оглядываясь. Мысли Ивана преследовали его:

“Он ушёл… Я его окончательно достал. Какой же я идиот. Теперь он меня точно ненавидит. Но это хорошо. Это значит, что я существую для него. Значит, я не совсем пустое место. Я заставил его отреагировать. Значит, я что-то значу. Хоть и в плохом смысле. Но это лучше, чем ничего. Ой, какой я отвратительный, радуюсь тому, что меня ненавидят. Надо будет себя отшлёпать, когда приду домой.”

Тилл шёл по коридору, чувствуя, как его сердце сжимается. Это было невыносимо. Он всегда считал себя отстранённым, хладнокровным. Но теперь, услышав Ивана, он почувствовал себя так, словно его собственное сердце разрывается на части. Он не знал, как жить с этим знанием. Как смотреть на Ивана, зная, что за его весёлой маской скрывается такая бездна отчаяния. И самое главное – как помочь ему, не выдав себя, не сломав его ещё сильнее.

Тилл свернул за угол, направляясь к выходу из школы. Он нуждался в тишине. В настоящей тишине. Но он знал, что теперь тишины для него больше не будет. Голос Ивана, этот пульсирующий шёпот боли и безответной любви, навсегда поселился в его голове. И Тилл понимал, что он не сможет просто игнорировать его. Он должен был что-то сделать. Но что? И как? Эти вопросы крутились в его голове, не давая покоя, пока он выходил на улицу, в холодный, осенний воздух.