.

Инумаки Тоге всегда был человеком сдержанным, порой даже слишком. Его проклятая речь, а точнее, ее ограничение, накладывала отпечаток на все аспекты его жизни. Он привык контролировать себя, свои эмоции, свои желания. Но сейчас, глядя на Сатору Годжо, который лежал перед ним, обессиленный болезнью, этот контроль давал сбой.

Годжо лежал на кровати, сбросив одеяло на пол, его красивое лицо было покрыто испариной, губы слегка приоткрыты, позволяя вырваться тихому стону. Температура сделала его щеки румяными, а волосы растрепались, придавая ему вид заблудшего ангела. Инумаки тихо подошел ближе, его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он протянул дрожащую руку и коснулся лба сенсея. Горячий. Слишком горячий.

– Лосось, – прошептал Инумаки, скорее себе, чем Годжо, и поспешно отдернул руку.

Он принес влажное полотенце и аккуратно положил его на пылающий лоб Сатору. Тот слегка поморщился во сне, но не проснулся. Инумаки задержал взгляд на его лице, затем скользнул ниже, к шее, к ключицам, скрывающимся под тонкой майкой. Каждая линия тела Годжо казалась ему идеальной, выточенной божественным скульптором. Он всегда восхищался им, его силой, его харизмой, его беззаботной улыбкой. Но в последнее время это восхищение переросло во что-то большее, что-то запретное, что-то, что заставляло его внутренности сжиматься от предвкушения и страха.

Сегодня же, когда Годжо был таким уязвимым, эти чувства обострились до предела. Инумаки чувствовал, как внутри него нарастает волна желания, которую он отчаянно пытался подавить. Он знал, что это неправильно, что это бесчестно – воспользоваться чьей-то слабостью. Но его тело, его инстинкты, его проклятая тяга к сенсею брали верх над разумом.

Его взгляд опустился ниже пояса Годжо, который лежал на боку, слегка согнув ноги. Штаны, которые он носил, были слишком свободными, и Инумаки мог разглядеть выпуклость, которая не оставляла сомнений в том, что даже во сне Сатору был мужчиной во всех смыслах.

Дрожащими пальцами Инумаки потянулся к поясу штанов. Он чувствовал, как его щеки горят, как кровь приливает к ушам. Каждый нерв в его теле кричал "стоп", но его рука продолжала движение. Он медленно расстегнул пуговицу, затем молнию. Штаны соскользнули с бедер Годжо легко, почти беззвучно, открывая взору плотные боксеры, которые едва сдерживали его достоинство.

Инумаки сглотнул. Дыхание стало прерывистым. Он чувствовал себя самым грязным, самым отвратительным существом на свете, но не мог остановиться. Он опустился на колени у кровати, его глаза не отрывались от Сатору. Он заметил, что Годжо снова застонал, но на этот раз стон был глубже, как будто ему снилось что-то очень яркое, очень интенсивное.

Инумаки осторожно стянул боксеры с бедер Годжо. Член Сатору был твердым, уже напряженным от сна или от лихорадки, или, возможно, от чего-то еще, что Инумаки не смел даже представить. Он был большим, внушительным, и Инумаки почувствовал, как его собственное тело отзывается на этот вид, как внутри него все сжимается от предвкушения.

Его руки дрожали, когда он потянулся к себе, расстегивая ремень и спуская штаны. Он был готов. Он знал, что делает. Он знал, что это безумие, что он может пожалеть об этом, но сейчас он не мог думать ни о чем, кроме этого момента, кроме возможности почувствовать Годжо внутри себя.

Он осторожно лег на кровать рядом с Сатору, повернувшись к нему спиной. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он медленно, очень медленно, подтянул к себе бедра Годжо, чтобы его член оказался точно напротив его входа.

Инумаки закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но все было бесполезно. Он почувствовал, как кончик члена Годжо коснулся его кожи, и по его телу пробежала дрожь. Он осторожно надавил, позволяя ему скользнуть внутрь.

Это было больно. Не сильно, но достаточно, чтобы вырвать из него тихий стон. Он почувствовал, как его мышцы напрягаются, как тело сопротивляется, но он продолжал давить, желая, чтобы Годжо полностью наполнил его.

И тут случилось что-то странное. Годжо, который до этого момента был полностью погружен в сон, вдруг застонал громче, его тело слегка дернулось. Он словно почувствовал присутствие Инумаки, словно его сон переплелся с реальностью.

Инумаки замер, испугавшись, что разбудил его. Но Годжо не проснулся. Вместо этого, он вдруг двинулся. Медленно, почти нехотя, его бедра толкнулись вперед. Инумаки ахнул, когда член Сатору вошел глубже.

– Тунец, – прошептал Инумаки, его голос был охрипшим.

Толчки стали более уверенными, более ритмичными. Годжо словно погрузился в свой сон еще глубже, и этот сон, кажется, был полон страсти. Его рука поднялась и легла на талию Инумаки, крепко сжимая его. Он притянул его ближе, прижимая плотнее к себе, так что Инумаки почувствовал каждый изгиб его тела.

Инумаки почувствовал, как его собственное тело начинает отзываться на эти движения. Боль сменилась на жгучее наслаждение. Он обхватил ногами бедра Годжо, позволяя ему полностью контролировать ритм.

Толчки становились все более сильными, более глубокими. Годжо дышал тяжело, его стоны стали громче, перемежаясь с бормотанием, которое Инумаки не мог разобрать. Он чувствовал, как мышцы Сатору напрягаются, как его тело работает, словно он действительно трахает его во сне.

Инумаки прижался к Годжо, его лицо было скрыто в его плече. Он чувствовал жар его тела, его запах, его силу. Это было все, о чем он мечтал, но это было так неправильно, так безумно. И все же, он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться.

Годжо вдруг перевернулся, прижимая Инумаки к кровати. Его движения стали еще более агрессивными, более требовательными. Он схватил руки Инумаки и прижал их к матрасу над его головой. Инумаки застонал, почувствовав, как его тело выгибается в ответ на каждое движение Годжо.

– Горчица, – выдохнул Инумаки, его голос был почти неслышен.

Сатору наклонился и стал целовать его шею, затем поднялся к уху. Его дыхание было горячим, обжигающим. Инумаки чувствовал, как его тело горит в ответ, как внутри него нарастает волна оргазма.

Годжо продолжал трахать его, его движения были жесткими, безжалостными, но в то же время невероятно возбуждающими. Инумаки чувствовал, как он приближается к краю, как его тело дрожит от напряжения. Он закрыл глаза, отдаваясь этому безумному, лихорадочному сну.

Внезапно, Годжо застонал громче, его тело напряглось, и он излился глубоко внутри Инумаки. Инумаки почувствовал горячую волну, которая разлилась по его телу, и в тот же момент он сам достиг оргазма, его тело содрогнулось в конвульсиях.

Они оба тяжело дышали. Годжо оставался внутри него, его голова уткнулась в плечо Инумаки. Его тело было расслаблено, но член все еще был твердым. Инумаки лежал под ним, его тело дрожало, его сердце колотилось.

Прошло несколько минут, прежде чем Годжо слегка пошевелился. Инумаки замер, его глаза были распахнуты. Он почувствовал, как Сатору начинает приходить в себя.

– Ммм... – пробормотал Годжо, его голос был хриплым. – Что за...

Он поднял голову и посмотрел на Инумаки, его глаза были слегка затуманены, но в них уже промелькнуло осознание. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Инумаки? – Его голос прозвучал с удивлением. – Что ты делаешь здесь? И почему...

Он посмотрел вниз, на их соединенные тела, и его глаза расширились. Лицо Годжо моментально покраснело.

– Тунец, – прошептал Инумаки, его голос был полон отчаяния и смущения.

Годжо попытался отстраниться, но его тело все еще было немного слабым. Он издал короткий, удивленный вздох.

– Ты... ты был... – Он запнулся, пытаясь подобрать слова. – Я... я что-то делал?

Инумаки отвернулся, его щеки горели. Он не мог посмотреть ему в глаза.

– Лосось.

Годжо медленно вытащил себя из Инумаки. Тот почувствовал неприятную пустоту, когда Годжо покинул его. Он тут же свернулся калачиком, пытаясь скрыть свое обнаженное тело.

Годжо сел на кровати, его волосы были растрепаны, глаза все еще немного затуманены от сна и болезни. Он посмотрел на Инумаки, затем на свои руки, затем снова на Инумаки.

– Я... я ничего не помню, – сказал он, его голос был тих. – Мне снился какой-то дикий сон. Очень... реалистичный.

Инумаки ничего не ответил. Он чувствовал себя ужасно. Он воспользовался его слабостью, и теперь Годжо был смущен, а он сам был полон стыда.

– Я... я не понимаю, – продолжил Годжо. – Как я... как мы...

Инумаки поднял голову, его глаза были полны слез.

– Горчица с тунцом, – тихо сказал он, пытаясь объяснить, что это его вина.

Годжо посмотрел на него, и в его глазах появилось понимание. Он увидел слезы в глазах Инумаки, его смущение, его отчаяние.

– Инумаки, – сказал он, его голос стал мягче. – Ты... ты хотел этого?

Инумаки кивнул, его голова опустилась.

Годжо тяжело вздохнул. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча Инумаки.

– Я... я не знаю, что сказать, – сказал он. – Я был болен. Я ничего не помню. Но...

Он замолчал, его взгляд скользнул по обнаженному телу Инумаки, затем снова вернулся к его лицу.

– Ты дрожишь, – сказал Годжо. – Холодно?

Инумаки покачал головой.

– Нет.

Годжо медленно притянул его к себе, обнимая. Инумаки сначала напрягся, но затем расслабился, прижимаясь к теплому телу Годжо.

– Я не злюсь, – прошептал Годжо, его голос был хриплым. – Просто... удивлен. И немного... смущен.

Инумаки уткнулся лицом в его плечо. Он чувствовал себя немного лучше, находясь в объятиях Годжо, но стыд все еще грыз его изнутри.

– Я... я не хотел, чтобы так получилось, – прошептал Инумаки. – Я просто...

Он не смог закончить фразу.

Годжо погладил его по спине.

– Я понимаю, – сказал он. – Это... это было странно. Но... не так уж и плохо.

Инумаки поднял голову и посмотрел на него.

– Что?

Годжо улыбнулся, его обычная игривая улыбка, но в ней было что-то новое, что-то более нежное.

– Мой сон был очень... ярким. И очень... приятным.

Инумаки почувствовал, как его лицо снова заливается краской.

– Эй, – сказал Годжо, его голос стал немного дразнящим. – Ты же не думал, что я не заметил, какой ты был там... возбужденный?

Инумаки отвернулся, его щеки горели еще сильнее.

– Лосось.

Годжо засмеялся, его смех был низким и хриплым.

– Ладно, ладно. Мы поговорим об этом позже. Когда я буду в здравом уме.

Он крепче обнял Инумаки.

– А пока... давай просто полежим. Моя голова все еще немного кружится.

Инумаки кивнул. Он прижался к Годжо, чувствуя тепло его тела, его дыхание. Он все еще чувствовал себя смущенным, но в то же время, в глубине души, он чувствовал себя невероятно счастливым. Возможно, это безумие, но он был рядом с Годжо, и это было все, что имело значение.

Годжо закрыл глаза, и Инумаки почувствовал, как его тело расслабляется. Он снова засыпал. Инумаки посмотрел на его лицо. Температура немного спала, но он все еще был горячим.

Инумаки осторожно поцеловал его в щеку.

– Тунец, – прошептал он, и закрыл глаза, погружаясь в сон рядом со своим сенсеем, который, возможно, даже во сне продолжал мечтать о нем.