Шин Нолан и Торуко Тэцуо

Пять лет. Пять долгих, мучительных лет, превративших Шина Нолана из яростного, одержимого юноши в мужчину, выкованного из стали и льда. Тюрьма – это не санаторий, и даже статус сына якудзы не мог полностью защитить его от суровой реальности за решеткой. Он научился выживать. Научился скрывать эмоции. Научился ждать. И ненавидеть.

Ненависть. Это чувство теперь было его постоянным спутником, обжигающим, как лава, и острым, как катана. Ненависть к самому себе за то, что позволил эмоциям взять верх. Ненависть к миру, который его отверг. И, конечно же, ненависть к Торуко Тэцуо. К ней, его вечной музе, его проклятию, его предательнице.

Когда ворота тюрьмы распахнулись в последний раз, выпуская его на свободу, Шин не почувствовал ни облегчения, ни радости. Только холодную пустоту и жгучее желание. Желание восстановить то, что, по его мнению, было отнято у него по праву.

Он изменился. Исчезла юношеская импульсивность, сменившись отточенной, хищной грацией. Его взгляд, прежде пылающий страстью, теперь был непроницаем, как темные омуты. Улыбка, когда-то обезоруживающая, стала редким и пугающим явлением, больше похожим на оскал. Даже его походка стала тяжелее, увереннее, каждое движение излучало скрытую мощь.

Отец ждал его. Старый якудза, седой, но по-прежнему грозный, встретил его молчаливым кивком. В его глазах Шин увидел гордость – не за то, что сын вышел на свободу, а за то, каким он стал. Закаленным, опасным. Настоящим Ноланом.

Первые недели после освобождения Шин провел, восстанавливая связи, изучая изменившийся мир, в котором он отсутствовал. Его отец, хотя и был разочарован скандалом, не оставил сына. Наоборот, дал ему еще больше власти, еще больше ресурсов. Шин, в свою очередь, с головой окунулся в дела клана, демонстрируя недюжинный ум и беспощадность. Он был хорош. Чрезвычайно хорош.

Но ничто не могло заглушить голос в его голове. Голос, шепчущий имя Торуко.

Он знал, где она. Знал, что она никуда не уехала из Нью-Йорка. Знал, что она продолжила свою жизнь, возможно, даже забыв о нем. Эта мысль обжигала сильнее любого огня. Забыла? Его?

Шин не стал искать встречи сразу. Он выжидал. Изучал. Собирал информацию. Он хотел знать все. С кем она общается, где работает, как живет. Он хотел видеть ее, не будучи замеченным. Он хотел, чтобы она почувствовала его присутствие, но не могла его определить. Это была новая игра. Более изощренная. Более опасная.

Первый раз он увидел ее в кофейне, недалеко от той художественной галереи, где она работала. Торуко сидела у окна, тонкая, как тростинка, с черными волосами, собранными в небрежный пучок. На ней было простое синее платье, подчеркивающее ее хрупкость. Она смеялась, тихо и мелодично, разговаривая с какой-то женщиной.

Лицо Шина оставалось бесстрастным, но внутри него все сжалось. Она выглядела… счастливой. Счастливой без него. Это было невыносимо. Желание схватить ее, притянуть к себе, заставить ее смотреть только на него, было почти физическим. Но он сдержался. Он больше не был тем импульсивным мальчишкой. Теперь он был охотником.

Он наблюдал за ней издалека, изучая ее новые привычки. Он узнал, что Торуко стала более замкнутой, осторожной. Ее глаза, когда-то полные жизни, теперь казались немного потухшими, словно она видела слишком много. Это вызвало у него странное, смешанное чувство. Гордость за то, что он оставил такой след, и жгучую обиду, что этот след стал причиной ее страданий. Но ведь она сама виновата, не так ли? Она отвернулась от него. Она его предала.

Однажды он решил подойти. Не для того, чтобы поговорить, а чтобы просто пройти мимо. Случайная встреча. В тот день Торуко выходила из галереи, неся под мышкой несколько папок. Шин ждал ее на углу, прислонившись к стене, с почти незаметной ухмылкой на губах.

Когда она прошла мимо, их взгляды встретились. Всего на долю секунды. Достаточно, чтобы Шин увидел, как в ее глазах мелькнул испуг, а затем – холодная отстраненность. Она не замедлила шаг, не изменила выражения лица. Просто прошла мимо, как мимо незнакомца.

Это было хуже, чем ярость. Это было… унижение. Он ожидал страха, возможно, даже ненависти. Но не равнодушия. Он был для нее никем.

В этот момент его ненависть к ней вспыхнула с новой силой. Он отдал ей всего себя, свою одержимость, свою любовь, пусть и извращенную. А она? Она просто вычеркнула его из своей жизни. Как будто его и не было.

«Ты заплатишь за это, Торуко Тэцуо», – прошептал он себе под нос, наблюдая за ее удаляющейся спиной. – «Ты заплатишь за каждую минуту, проведенную мной в аду. За каждую ночь, которую я провел, думая о тебе. За каждый твой вздох, который ты сделала без меня».

Он начал действовать. Осторожно. Исподтишка. Он не стал угрожать ей напрямую. Он не стал преследовать ее открыто. Он начал разрушать ее жизнь медленно, методично, шаг за шагом.

Сначала это были мелочи. Потерянные документы, сорванные встречи, непонятные слухи, распространяющиеся в ее окружении. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы вызвать дискомфорт, напряжение. Торуко чувствовала, что что-то не так, но не могла понять, что именно.

Затем масштабы стали увеличиваться. Ее проекты в галерее стали саботироваться. Важные сделки срывались по необъяснимым причинам. Ее репутация, над которой она так усердно работала, начала портиться. Коллеги стали смотреть на нее с подозрением, начальство – с разочарованием.

Шин наблюдал за этим со стороны, наслаждаясь каждым ее замешательством, каждым моментом ее отчаяния. Он видел, как ее плечи опускаются, как в ее глазах появляется все больше усталости. Он видел, как она пытается бороться, как пытается понять, что происходит. И это только разжигало его.

Он хотел, чтобы она знала, кто это делает, но не могла доказать. Он хотел, чтобы она чувствовала его власть, но не могла указать на него пальцем. Он хотел, чтобы она сломалась, чтобы вернулась к нему, признав его превосходство.

Однажды он прислал ей букет белых лилий. Без открытки. Без подписи. Просто цветы. Белые лилии – символ чистоты и невинности. И смерти. Он знал, что она поймет.

Торуко тогда работала допоздна. Она сидела за столом, пытаясь разобраться в очередном провале. Когда курьер доставил букет, она сначала удивилась, потом ее лицо побледнело. Она смотрела на лилии, словно они были ядовитыми змеями.

Шин, наблюдавший за ней из припаркованной машины напротив, усмехнулся. Она помнит. Она боится. Хорошо.

На следующий день она не вышла на работу. Шин знал почему. Она была сломлена. Не полностью, но трещина уже появилась.

Он решил, что пришло время для более прямого контакта. Не для разговора, нет. Для демонстрации.

Торуко вернулась на работу через несколько дней, бледная, но с решительным выражением лица. Она пыталась держаться, но ее движения были замедленными, а взгляд – рассеянным.

Шин подкараулил ее вечером, когда она шла домой. Он не прятался в тени. Он стоял прямо под фонарем, его силуэт был четко виден.

Торуко увидела его издалека. Ее шаг замедлился, а затем она остановилась, словно вкопанная.

Шин не двинулся с места. Просто смотрел на нее. Холодным, тяжелым взглядом, полным презрения и какой-то извращенной, болезненной жадности.

Она не побежала. Не закричала. Просто стояла, глядя на него, как на призрака из прошлого.

– Что тебе нужно? – ее голос был хриплым, едва слышным.

Шин сделал шаг вперед. Затем еще один. Он приближался к ней медленно, как хищник к жертве, запертой в ловушке.

– Мне? – его голос был низким, бархатным, но в нем звучали стальные нотки. – Мне нужно то, что всегда было моим, Торуко. И то, что ты у меня отняла.

Он остановился в нескольких шагах от нее. Его глаза скользнули по ее лицу, задержались на ее губах, затем опустились ниже, по ее фигуре, словно он раздевал ее взглядом.

– Ты думала, что сможешь просто вычеркнуть меня из своей жизни? – он сделал еще один шаг. – Думала, что сможешь забыть?

Торуко сжала кулаки.

– Я никогда не забуду, – прошептала она. – И я никогда не прощу.

Улыбка Шина была холодной, как зимний ветер.

– Прощение? – он насмешливо фыркнул. – Мне не нужно твое прощение, Торуко. Мне нужно твое подчинение.

Он протянул руку, его пальцы почти коснулись ее щеки, но она отшатнулась.

– Не смей! – ее голос дрогнул, но она держалась.

– Смею, – спокойно ответил Шин. – Я смею все. Ты забыла, кто я? Ты забыла, кто мой отец? Ты забыла, что я могу сделать?

Ее глаза расширились от ужаса. Она помнила. Она помнила ту ночь, тот кошмар.

– Ты… ты не посмеешь, – она пыталась звучать уверенно, но ее голос дрожал.

– О, посмею, – Шин наклонился к ней, его дыхание опалило ее щеку. – Ты думаешь, что суд защитил тебя? Что тюрьма изменила меня? Ты ошибаешься, Торуко. Тюрьма лишь научила меня быть более терпеливым. Более хладнокровным. Более жестоким.

Он отстранился, его взгляд был ледяным.

– Ты думаешь, что твоя жизнь принадлежит тебе? Это ошибка. Твоя жизнь принадлежит мне. Твоя судьба принадлежит мне. И ты никуда от меня не денешься.

Он развернулся и ушел, оставив ее стоять посреди улицы, дрожащую и совершенно опустошенную.

Шин шел по ночному городу, и в его душе бушевал шторм. Его ненависть к Торуко была настолько сильной, что почти граничила с любовью. Или, возможно, это была любовь, искаженная до неузнаваемости. Он хотел ее. Хотел ее видеть, слышать, чувствовать. Хотел, чтобы она была рядом. Но теперь он хотел этого на своих условиях. Он хотел, чтобы она страдала. Хотел, чтобы она поняла, что без него она – ничто.

Он вернулся в свою роскошную квартиру, расположенную на верхнем этаже небоскреба. С высоты город казался игрушечным. Он подошел к панорамному окну, глядя на огни Нью-Йорка.

В его руке появился тонкий черный телефон. Он набрал номер.

– Она сломлена, – произнес он в трубку. – Начинаем следующий этап. Я хочу, чтобы ее жизнь превратилась в ад. Каждый день. Каждую минуту. Пока она не поймет, что ее единственное спасение – это я.

На другом конце провода раздался тихий, почтительный голос.

– Будет сделано, Шин-сан.

Шин повесил трубку. Его губы растянулись в тонкой, жестокой улыбке. Он был готов ждать. Готов наблюдать. Готов разрушать. Потому что в конце концов, Торуко Тэцуо вернется к нему. Она должна. И когда это произойдет, она будет его. Полностью. И навсегда. И тогда она узнает, что такое настоящая ненависть, смешанная с одержимой любовью. Холодное пламя только начало разгораться.