ГУЛАГ

Утро в сибирской избе Нины Юргенс всегда начиналось рано, с первыми предрассветными всполохами, пробивающимися сквозь обледеневшее оконце. Зимой, когда мороз сковывал деревню ледяными объятиями, вставать приходилось еще до того, как небо на востоке начинало светлеть. Но для майора НКВД Нины Никифоровны это было привычно. Дисциплина, заложенная годами службы, диктовала свой строгий распорядок.

Сегодняшнее утро не стало исключением. Нина бесшумно поднялась с дощатого пола, на котором спала, чтобы не тревожить дочек, уютно устроившихся на теплой печке. Первым делом она подошла к умывальнику, стоявшему в углу, и, плеснув холодной водой из кувшина в таз, омыла свое красивое, стройное тело. Холодная вода бодрила, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а кожу покрываться гусиной кожей. Она тщательно вымыла грудь, на которой еще не так давно висели ее девочки, вспоминая, как легко и естественно было кормить их, чувствуя их тепло и дыхание.

Затем Нина начала одеваться. Сначала – белоснежная нательная рубаха, тщательно выглаженная накануне. Затем – плотные шерстяные колготки, призванные защитить от лютого сибирского мороза. Поверх – синяя форменная юбка, пошитая точно по уставу, чуть выше колен, подчеркивающая стройность ее ног. Последней была гимнастерка цвета темного хаки, с алыми петлицами и сияющими золотом майорскими погонами.

Подойдя к небольшому зеркалу, висевшему на стене, Нина критически осмотрела себя. Форма сидела идеально, ни одной лишней складки. Она взяла щетку и тщательно почистила гимнастерку, смахнув невидимые пылинки. Затем подпоясала ремень, на котором поблескивала кобура с ее верным ТТ. Портупея, протянутая под правым погоном, легла идеально. Застегнув воротник гимнастерки на все крючки, Нина привычным движением вставила пистолет в кобуру.

Огня в печи к этому времени уже почти не осталось, и Нина подкинула несколько сухих березовых поленьев. Дрова быстро занялись, весело потрескивая, и по горнице разлилось приятное тепло. На чугунной плите, стоявшей в печи, она разогрела вчерашнюю картошку, заправленную сметаной. Простой, но сытный завтрак.

– Лёля, Кира, подъем! – негромко, но властно произнесла Нина, подходя к печке.

Девочки, крепко спавшие под пуховым одеялом, тут же зашевелились. Они привыкли к маминому голосу, к ее ранним подъемам. Сонно потягиваясь, Лёля и Кира сползли с теплой лежанки.

– Мам, еще пять минуточек, – пробормотала Кира, потирая глаза.

– Пять минуточек – это для барышень, а мы – красноармейцы, – улыбнулась Нина, но в ее голосе чувствовалась незыблемая твердость. – Быстро одеваться, завтрак стынет.

Девочки покорно принялись за утренние сборы. Нина наблюдала за ними, испытывая странную смесь гордости и нежности. Они одевались точно так же, как она: сначала белые рубашки, потом теплые колготки, синие юбки, а затем – свои маленькие гимнастерки с красными звездами на воротниках. Они ловко подпоясывались ремнями, на которых не было кобур, но были пристегнуты портупеи, точно как у мамы. Валенки, мягкие и теплые, завершали их форменный облик.

– Мама, а мы сегодня быстро? – спросила Лёля, застегивая последнюю пуговицу на гимнастерке.

– Быстрее, чем вчера, – кивнула Нина. – Надо успеть до морозов.

Завтракали молча. Картошка со сметаной и горячий, крепкий чай. После еды девочки быстро убрали со стола, расставив посуду по местам. Дисциплина в доме майора Юргенс была нерушима.

На улице стоял лютый мороз, поэтому Нина надела свой тулуп, подпоясав его тем же ремнем с кобурой и портупеей, что и гимнастерку. На голову – теплую шапку-ушанку с красной звездой. Помогла дочкам надеть их тулупы и маленькие, но такие же, как у нее, шапки с красными звездами. В руках у девочек были школьные портфели, обтянутые прочным брезентом. Натянув на руки толстые рукавицы, они были готовы.

– Ну что, бойцы, готовы к бою за знания? – подмигнула Нина, открывая тяжелую дверь.

– Готовы! – хором откликнулись девочки, выходя на скрипучий снег.

Морозный воздух сразу же обжег лицо, но Нина и девочки привыкли. Они зашагали по узкой, протоптанной тропинке, ведущей к околице. Дорога до школы для девочек была недолгой, всего в двухстах метрах от дома, но для Нины путь на службу был значительно длиннее.

– Смотрите, чтобы не баловались, – напутствовала Нина, когда они подошли к школьному зданию, – слушайте учительницу и хорошо учитесь. Вечером проверю уроки.

– Хорошо, мама! – снова хором ответили девочки, прежде чем скрыться за видавшей виды деревянной дверью.

Проводив дочерей, Нина развернулась и пошла дальше по главной улице села. Снег под ее валенками скрипел, как наждачная бумага. Из труб деревенских домов вился дымок, поднимаясь прямо в безветренное морозное небо. Навстречу ей изредка попадались местные жители, спешившие по своим делам. При виде майора НКВД они почтительно замолкали, а некоторые даже отводили взгляд. Нина замечала это, но не придавала значения. Она знала, что ее боятся, и это было частью ее работы. Главное, чтобы справедливо.

Ее путь лежал к Зоне. Той самой, куда ее направили служить. Таинственное и грозное слово «Зона» здесь, в глухой сибирской тайге, звучало с особым весом. Это было место, где пересекались судьбы, где ломались воли и где вершилось правосудие по законам военного времени. Нина руководила так называемым "женским блоком", но ее влияние распространялось гораздо шире. Она была здесь полновластной хозяйкой, и каждый, от рядового конвоира до начальника лагеря, знал ее жесткий характер и непоколебимую волю.

Майор Юргенс шагала уверенно, не глядя под ноги, ее взгляд был устремлен вперед. Поверхность снежной тропы была неровной, но она не спотыкалась. Ее глаза, обычно суровые, сейчас были сосредоточены. Она обдумывала предстоящий день, задачи, которые нужно было решить.

Вчерашний день, ее первый день на новом месте, был показательным. Бандеровец, пытавшийся поднять бунт, был застрелен ею лично, без колебаний. Это был урок для всех – и для заключенных, и для надзирателей. Нина не терпела неповиновения и нерешительности.

Дорога до Зоны занимала около получаса пешком. Чем ближе она подходила, тем отчетливее становился запах дыма, смешанный с едким запахом карболки и еще чем-то неуловимым, тяжелым, присущим только таким местам. Вскоре показались высокие заборы из колючей проволоки, смотровые вышки с часовыми и ворота, обитые железом.

Возле контрольно-пропускного пункта ее уже ждали. Дежурный по КПП, рядовой НКВД, вытянулся по стойке смирно, отдавая честь.

– Здравия желаю, товарищ майор! – отчеканил он.

– Здравия желаю, – коротко ответила Нина, кивнув. – Что нового?

– Ничего, товарищ майор. Все спокойно.

Нина прошла через КПП, и тяжелые ворота со скрежетом закрылись за ней. Она оказалась внутри Зоны. Здесь все было по-другому. Воздух был наэлектризован напряжением, каждый звук казался громче, каждый взгляд – острее.

Первым делом она направилась в свой кабинет. Он был расположен в одном из административных бараков, недалеко от женского блока. Кабинет был скромным, но функциональным: стол, несколько стульев, шкаф для документов. На стене висела большая карта лагеря и прилегающей территории.

Нина сняла тулуп и шапку, повесив их на вешалку. Поправила гимнастерку, проверила пистолет в кобуре. Затем села за стол, достала из ящика стола пачку документов и принялась их просматривать. Это были донесения о происшествиях за ночь, списки прибывших и убывших, отчеты о проделанной работе.

Вскоре в дверь постучали.

– Войдите! – произнесла Нина, не отрываясь от бумаг.

В кабинет вошла капитан Римма Вовк – ее единственная подруга здесь, в этой глуши. Римма была полной противоположностью Нине: невысокая, круглолицая, с мягкими чертами лица, но при этом обладала недюжинной силой характера, необходимой для службы в НКВД. Она тоже была в форме, но ее гимнастерка была чуть помята, а берет сидел немного набекрень.

– Здравия желаю, Нина Никифоровна! – улыбнулась Римма. – Как спалось?

– Здравия желаю, Римма. Нормально. Ты почему опаздываешь?

– Да вот, – Римма развела руками, – задержалась немного. Мороз такой, что и нос не высунешь. А у меня тут, – она кивнула на папку в руке, – новые данные по делу о саботаже.

– Саботаж? – Нина отложила документы. – Рассказывай.

Римма присела на стул напротив Нины и начала свой доклад. Она говорила о попытке порчи оборудования на лесоповале, о найденных инструментах, которые не принадлежали заключенным, и о подозрениях в отношении нескольких бывших инженеров.

Нина внимательно слушала, задавая уточняющие вопросы. Ее ум работал четко и быстро, анализируя информацию, выстраивая логические цепочки. Она была не просто надзирателем, она была следователем, аналитиком, стратегом.

– Значит, по твоим сведениям, это не просто попытка бегства, а целенаправленная диверсия? – подытожила Нина.

– Именно так, Нина Никифоровна. Думаю, что это звенья одной цепи. Возможно, кто-то извне пытается дестабилизировать обстановку.

– Извне… – Нина задумчиво постучала пальцами по столу. – Это серьезно. Нужно усилить досмотр на входе и выходе. А этих инженеров – на допрос. Особый режим.

– Уже распорядилась, – кивнула Римма. – Но они пока молчат, как партизаны.

– Ничего, – сурово произнесла Нина. – Разговорят. У нас для таких есть свои методы.

Римма понимающе кивнула. Она знала, что методы Нины Никифоровны были эффективными, хотя и не всегда гуманными. Но здесь, в Зоне, гуманность была роскошью, которую никто не мог себе позволить.

– А что по женскому блоку? – спросила Нина. – Как там твои подопечные?

– Все по-прежнему, – вздохнула Римма. – Вчера одна новенькая прибыла, из Западной Украины. Бандеровка. Пыталась поднять шум, но мы ее быстро успокоили.

– Хорошо, – кивнула Нина. – Присмотри за ней особенно внимательно. И доложи мне лично о любых изменениях в поведении.

– Будет сделано, – ответила Римма, вставая. – Ну, я пойду, займусь этими инженерами.

– Иди, – разрешила Нина. – И помни: ни малейшей поблажки. Мы не можем позволить себе расслабляться.

Римма вышла, и Нина снова осталась одна. Она вернулась к документам, но мысли ее уже были далеко. Саботаж, бандеровцы, пленные немцы – Зона была сложным, кипящим котлом, где каждый день мог принести новые испытания. Но Нина Юргенс была готова. Она была майором НКВД, и ее долг был – стоять на страже Родины, невзирая ни на что. А дома ее ждали две маленькие девочки, которые с гордостью носили свою форму и подражали своей маме. Ради них она была готова на все. И это делало ее еще сильнее.