Сломленный демон

В воздухе студии «Vee» пахло дешёвым озоном, дорогим парфюмом и страхом. Элизабет стояла у панорамного окна, глядя на неоновые огни Пентаграмм-Сити. Она всё ещё верила, что в этом городе, полном грешников, можно найти капельку тепла. Она улыбалась охранникам, приносила кофе ассистентам и искренне считала, что если быть доброй к окружающим, то и мир ответит ей тем же.

Наивность была её главным грехом, и сегодня Валентино решил, что пришло время этот грех искупить.

Дверь кабинета распахнулась с тяжёлым грохотом. Элизабет вздрогнула, её четыре тонкие руки инстинктивно прижались к груди. Она обернулась, стараясь сохранить на лице ту самую кроткую улыбку, которая так раздражала её хозяина.

– О, Ви-Ви! Ты сегодня рано, – пропела она, надеясь, что его плохое настроение пройдёт мимо неё. – Я закончила съёмки в рекламном блоке, как ты и просил.

Валентино не ответил сразу. Он медленно подошёл к своему столу, выпустив изо рта густое облако розового дыма. Его алые очки зловеще блеснули в полумраке. Он выглядел не просто раздражённым – он выглядел скучающим, а скука Валентино всегда предвещала катастрофу.

– Дорогая моя Элизабет, – его голос прозвучал как скрежет металла по бархату. – Ты ведь знаешь, что я ценю в своих куклах больше всего?

– Моё послушание? – робко предположила она, сделав шаг назад.

– Нет, – он резко сократил расстояние между ними, нависая над ней своей огромной фигурой. – Твою способность приносить прибыль. А знаешь, что мешает прибыли? Твоя идиотская, тошнотворная доброта.

Он схватил её за подбородок, сжимая пальцы так сильно, что Элизабет вскрикнула. Его когти впились в её нежную кожу, оставляя глубокие борозды.

– Ты думаешь, они тебя любят? – Валентино рассмеялся, и этот смех эхом отозвался в пустых коридорах студии. – Эти отбросы, которым ты улыбаешься? Тот парень из осветителей, которому ты дала пластырь? Он продал мне запись того, как ты плачешь в гримёрке, за дозу «ангельской пыли».

Элизабет застыла. Её глаза расширились, наполняясь слезами.

– Нет... он не мог... он сказал, что я единственный добрый демон, которого он встречал...

– О, детка, – Валентино наклонился к самому её уху, обдавая жаром и ядовитым дымом. – В этом городе «добрый» означает «бесплатный». Ты – товар. Мой товар. И когда товар начинает воображать себя личностью, его нужно привести в порядок.

Одним резким движением он отшвырнул её в сторону. Элизабет не удержалась на ногах и упала, больно ударившись о край стола. Она попыталась подняться, но тяжёлый сапог Валентино опустился ей на одну из рук, придавливая её к полу. Послышался сухой хруст.

– Пожалуйста, Ви! – взмолилась она, задыхаясь от боли. – Я сделаю всё, что хочешь! Только не надо...

– Ты уже делаешь всё, что я хочу, – прошипел он. – Но твоё лицо... оно слишком «чистое». Эти глаза, полные надежды... они бесят моих клиентов. Они хотят видеть сломленную суку, а не заблудшего ангела.

Он поднял её за шиворот, как тряпичную куклу, и с размаху ударил наотмашь. Звук удара был оглушительным. Элизабет почувствовала, как во рту разливается вкус меди, а левая сторона лица онемела.

– Ты веришь в дружбу? – Валентино снова ударил её, на этот раз кулаком в живот. – Веришь в любовь?

Элизабет упала на колени, кашляя кровью. Её сознание плыло, но слова хозяина вонзались в мозг острее любых ножей.

– Я... я просто хотела... – прохрипела она.

– Ты хотела быть особенной? – Валентино схватил её за волосы, заставляя смотреть на него. – Посмотри на себя. Ты – ничто без моего контракта. Ты – просто кусок мяса, который я могу резать, как захочу. И никто, слышишь, никто не придёт тебе на помощь.

Он вытащил из кармана золотую зажигалку и зажёг пламя. Элизабет в ужасе забилась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

– Твоё доверие – это твоя слабость, Элизабет. И сегодня я выжгу её из тебя.

Он не стал использовать огонь. Вместо этого он начал методично и жестоко уничтожать её внешность – то единственное, что она считала своим даром. Удары сыпались один за другим. Он ломал её скулы, разбивал губы, оставляя на лице уродливые гематомы и рваные раны.

– Плачь! – кричал он. – Громче! Я хочу слышать, как умирает твоя надежда!

Когда он, наконец, отпустил её, Элизабет рухнула на ковёр бесформенной кучей. Её лицо превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл, а дыхание вырывалось из груди с присвистом. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что происходило внутри.

Каждый удар Валентино разрушал не только кости. Он разрушал её веру в то, что в Аду есть место для света. Она вспомнила лица коллег, которым помогала. Вспомнила демона на улице, которому отдала последние монеты. Все они... все они просто смотрели бы, как её убивают, если бы это принесло им выгоду.

Валентино вытер руки шёлковым платком и равнодушно бросил его на её изломанное тело.

– Завтра у тебя съёмка, – бросил он, направляясь к бару. – Гримёры что-нибудь придумают с твоей рожей. А если я увижу хоть одну твою улыбку, адресованную персоналу... я вырву тебе язык. Свободна.

Элизабет не двигалась. Она лежала на холодном полу, и её лишние руки судорожно скребли ковёр. Она чувствовала, как внутри неё что-то окончательно оборвалось. Та тёплая искорка, которая заставляла её верить в лучшее, погасла, оставив после себя лишь едкий пепел.

Через час она нашла в себе силы подняться. Шатаясь, она вышла из кабинета. В коридоре стоял тот самый осветитель, о котором говорил Валентино. Он увидел её – избитую, окровавленную, едва держащуюся на ногах.

Элизабет остановилась, глядя на него своим единственным видящим глазом. В её взгляде не было ни мольбы, ни боли. Только пустота.

– Помоги... – прошептала она, скорее по привычке, чем из надежды.

Парень отвел глаза и поспешно зашагал в другую сторону, бормоча что-то о том, что у него «заканчивается смена».

Элизабет издала тихий звук, похожий на смешок, который тут же перешёл в хриплый кашель. Она прислонилась к стене, чувствуя, как по щеке течёт холодная слеза, смешиваясь с кровью.

– Он был прав, – прошептала она в пустоту коридора. – Только я была достаточно глупа, чтобы не замечать очевидного.

Она медленно побрела к своей гримёрке. Каждый шаг отдавался вспышкой боли, но её разум был странно ясен. Она больше не будет приносить кофе. Не будет улыбаться охранникам. Она станет тем, кем её всегда видел Валентино – инструментом. Холодным, эффективным и абсолютно мёртвым внутри.

Зайдя в комнату, она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрело чудовище. Разбитое лицо, опухшие веки, клочья волос. Но больше всего её поразили глаза. В них больше не было того мягкого света, который так бесил хозяина. Теперь там была лишь тьма, такая же глубокая и безнадёжная, как сам Ад.

Элизабет взяла с туалетного столика тяжёлую банку с кремом и с силой швырнула её в зеркало. Стекло треснуло, расходясь паутиной трещин.

– Доверие, – произнесла она, пробуя это слово на вкус, как что-то гнилое. – Какая нелепая, дорогая ошибка.

Она села в кресло, сложив все четыре руки на коленях. В тишине студии было слышно только её тяжёлое дыхание. Она ждала утра. Ждала новой боли. Но теперь она знала одну важную вещь: никто не придёт. И это знание, как ни странно, сделало её сильнее.

В ту ночь в Пентаграмм-Сити стало на одну добрую душу меньше. И на одного сломленного демона больше. Валентино получил то, что хотел – идеальную куклу, у которой внутри не осталось ничего, кроме тихой, ледяной ненависти ко всему живому.

Элизабет закрыла глаза. Завтра она наденет маску, которую ей нарисуют гримёры. Она будет играть свою роль. Но она больше никогда не совершит ошибку, посчитав кого-то своим другом. В этом мире выживают только хищники и те, кто умеет прятать свои раны глубоко под кожей.

Она стала частью Ада. По-настоящему. И это было самое страшное из того, что Валентино сделал с ней в тот вечер.