Где то ангелы кричат..

В темнице его собственной комнаты, где воздух был пропитан запахом старой ткани, пыли и чего-то остро-сладкого, Шадоу Милк чувствовал себя королём. Или, по крайней мере, кукловодом, чьи нити окончательно запутались вокруг его собственного горла. Его длинные, тёмно-синие волосы беспорядочно рассыпались по плечам, а острые зубы то и дело впивались в нижнюю губу, когда он концентрировался на своём «проекте».

Шадоу был мастером лжи и иллюзий, но швейная игла в его тонких пальцах всегда была настоящей. Он шил игрушки. Маленькие, уродливые, прекрасные — они заполняли полки, следя за ним пуговичными глазами. Но та, что лежала перед ним сейчас, была особенной. Плюшевая копия Пьюр Ваниллы. Белоснежная ряса из тончайшего шёлка, золотистые нити вместо волос и тщательно вышитые гетерохромные глаза, которые казались слишком добрыми для этого затхлого места.

– Ну что, мой «Святой»? – прошипел Шадоу, его голос дрожал от смеси сарказма и болезненного возбуждения. – Посмотрим, насколько чистым ты останешься в моих руках.

Он ненавидел Пьюр Ваниллу. Ненавидел его идеализм, его мягкую улыбку, его манеру прощать даже самых отъявленных негодяев. Но ещё больше Шадоу ненавидел то, как его собственное сердце предательски ускоряло бег, стоило «Чистейшему» оказаться рядом. Это было унизительно. Это было неправильно. И именно поэтому он сделал это.

Шадоу грубо проделал пальцем отверстие в нижней части игрушки, разрывая аккуратные стежки. Его руки дрожали. Он был полностью обнажён, кожа казалась бледной в тусклом свете ламп, а худощавое тело сотрясала мелкая дрожь.

Он медленно, почти с мучительной неохотой, ввёл свой член в податливую нутро плюшевой куклы.

– Чёрт... проклятье... – Шадоу зажмурился, двигая игрушку вверх и вниз.

Это было безумие. Он ненавидел себя в этот момент. Каждое движение сопровождалось тихим шипением и ругательствами, которые он выплевывал в пустоту комнаты. Он представлял себе лицо настоящего Ваниллы — то, как тот бы покраснел, как бы его глаза наполнились слезами ужаса или жалости.

– Ненавижу тебя... – выдохнул Шадоу, его лицо залило густым, болезненным румянцем. – Ненавижу то, что ты делаешь со мной, ты, жалкий кусок сахара!

Он двигался быстрее, его пальцы впивались в мягкую ткань, сминая крошечную рясу. Пот катился по его лбу, а дыхание стало рваным и хриплым. Он был на грани, в том самом моменте, когда реальность расплывается, оставляя только постыдное наслаждение и ярость.

И именно в этот момент дверь, которую он в порыве безумия забыл запереть на засов, тихо скрипнула.

Шадоу замер. Его сердце, казалось, пропустило удар, а затем пустилось вскачь, как загнанный зверь. В дверном проёме стоял Пьюр Ванилла. Настоящий.

Его золотистые волосы мягко светились, а гетерохромные глаза, которые видели мир лишь в туманных очертаниях из-за слабого зрения, медленно сфокусировались на фигуре перед ним.

– Шадоу?.. Я зашёл спросить, не хочешь ли ты... – Голос Ваниллы оборвался.

Шадоу в ужасе отшвырнул плюшевую копию в сторону. Игрушка глухо ударилась о пол. Он вскочил, пытаясь прикрыться руками, его лицо горело так, будто его подпалили огнём. Он дрожал, и эта дрожь была видна невооружённым глазом.

– Я... я... – Шадоу попытался вернуть свой привычный саркастичный тон, но голос сорвался на жалкий писк. – О, Святой! Какая честь! Ты решил зайти без стука? Как... как невоспитанно с твоей стороны!

Пьюр Ванилла застыл, его щёки моментально окрасились в ярко-пунцовый цвет. Он прикрыл рот ладонью, его глаза расширились от шока.

– М-мои глубочайшие извинения! – пробормотал он, его голос дрожал от смущения. – Я не... я не думал... я просто...

Ванилла закрыл лицо руками, пытаясь отвернуться, но его природная доброта и близорукость заставили его сделать шаг вперёд, чтобы убедиться, что он не обидел друга своим внезапным уходом.

– Шадоу, я... – Он медленно опустил руки, его взгляд упал на пол, где лежала брошенная игрушка.

Шадоу стоял неподвижно, его член всё ещё был напряжён, а по телу стекал пот. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, стереть себя из этой реальности.

– Уходи! – прошипел он, хотя в этом шипении не было прежней силы. – Проваливай, Чистейший! Тебе здесь не место!

Но Пьюр Ванилла, движимый каким-то странным порывом, подошёл ближе. Он наклонился и поднял плюшевую версию себя.

– Это... я? – тихо спросил он, рассматривая мастерски сделанную куклу.

И тут он замер. Из отверстия внизу игрушки начала медленно стекать густая, белая жидкость, пачкая его тонкие пальцы и белоснежный шёлк крошечной рясы.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Можно было услышать, как бешено колотится сердце Шадоу. Он в два шага преодолел расстояние между ними и буквально вырвал игрушку из рук Ваниллы.

– Не трогай её! – выкрикнул он, задыхаясь от ярости и стыда.

Шадоу стоял перед ним, обнажённый, потный, сжимая в обеих руках испачканную куклу. Он смотрел прямо в глаза Пьюр Ванилле, и в этом взгляде была такая концентрация боли и позора, что воздух, казалось, наэлектризовался.

Ванилла приоткрыл рот, его дыхание стало частым. Он перевёл взгляд с лица Шадоу на его тело, затем снова на игрушку. Его лицо пылало, он выглядел так, будто сам готов был упасть в обморок от увиденного.

– Я... – Пьюр Ванилла запнулся, его голос был едва слышным. – Прости меня. Пожалуйста, прости.

Он снова закрыл лицо руками, не в силах больше выносить это зрелище.

– Я ухожу... – Он попятился к двери, спотыкаясь на ровном месте. – Ещё раз... простите...

Ванилла выскочил из комнаты и аккуратно, почти нежно, прикрыл за собой дверь, оставив Шадоу в звенящей тишине.

Шадоу Милк стоял посреди комнаты, всё ещё сжимая плюшевую куклу. Его ноги подкосились, и он медленно опустился на колени. Он схватился свободной рукой за голову, впиваясь ногтями в кожу.

– Позор... – прошептал он, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли круги. – Какой позор...

Он уткнулся лицом в мягкую, испачканную ткань игрушки. Теперь Пьюр Ванилла знал всё. Знал о его одержимости, о его грязи, о том, что скрывалось за маской сарказма и злобы.

– Я убью его, – пробормотал Шадоу, хотя сам понимал, что это ложь. – Я просто... я просто уничтожу его.

Но вместо этого он лишь сильнее прижал к себе изуродованную куклу, чувствуя, как по щекам, вопреки его воле, ползут горячие слёзы стыда. Он был великим обманщиком, но сегодня единственным, кого он обманул, был он сам. И цена этой лжи оказалась невыносимо высокой.