Желание

В лаборатории Академии Пилтовера время всегда текло иначе. Здесь оно не измерялось минутами или часами — только количеством исписанных листов, выпитых чашек остывшего кофе и медленным догоранием фитилей в лампах.

Виктор сидел, низко склонившись над столом. Его каштановые волосы, обычно аккуратно зачесанные, сейчас беспорядочно рассыпались, закрывая обзор. Тонкие пальцы, испачканные в графите и масле, уверенно вели линию на чертеже гекстекового ядра. Спина, и без того искривленная болезнью, застыла в мучительном напряжении. Он не шевелился уже пятый час, полностью погруженный в расчеты, словно от этого зависела не просто работа, а само его существование.

Дверь тихо скрипнула, но Виктор не обернулся. Он лишь плотнее сжал губы, едва заметно дернув плечом.

Эвил Тенвальд стоял в дверях, наблюдая за этой сценой с привычной смесью обожания и легкого раздражения. Его светлые волосы безупречно обрамляли лицо, а дорогая одежда подчеркивала изящную, но крепкую фигуру. На людях Эвил был воплощением высокомерия — ледяной взгляд, безупречная осанка, манеры аристократа, который знает себе цену. Но здесь, в полумраке заваленной хламом мастерской, его маска таяла.

Он подошел к Виктору сзади, стараясь ступать бесшумно, хотя стук трости, прислоненной к столу, и так выдавал присутствие инженера.

– Ты превратишься в статую, если не перестанешь так замирать, – тихо произнес Эвил, положив теплые ладони на плечи Виктора.

Инженер вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он едва заметно выдохнул, позволяя напряжению немного спасть.

– Еще немного, Эвил. Расчеты нестабильны, если я прервусь сейчас, я потеряю нить, – голос Виктора звучал хрипло, но в нем все еще слышался тот самый озорной огонек, который так любил Тенвальд.

– Твоя нить никуда не денется, в отличие от твоего позвоночника, – Эвил начал мягко массировать затекшую шею Виктора. – Посмотри на себя. Ты бледнее, чем стены в Совете.

Пальцы Эвила, привыкшие к роскоши и уходу за собой, уверенно разминали узлы мышц. Он чувствовал под ладонями каждую косточку, каждый изгиб худощавого тела Виктора. Для кого-то другого Виктор мог казаться болезненным или даже отталкивающим в своей немощи, но для Эвила он был идеалом. Его горбинка на носу, острые скулы, родинки — всё это казалось Эвилу верхом эстетического совершенства, порожденного не праздностью, а гениальностью.

– М-м-м... – Виктор невольно откинул голову назад, упираясь затылком в живот Эвила. – Ты невыносим. Ты же знаешь, что я не могу бросить работу на полпути.

– Я знаю, что ты упрямый осел, – Эвил наклонился и запечатлел легкий поцелуй на макушке Виктора. – Идем спать. Пилтовер не рухнет за одну ночь. А если и рухнет, мы построим его заново утром.

Виктор наконец отложил карандаш. Он повернул голову, глядя на Эвила снизу вверх. Темные глаза блестели от усталости, но в них читалась нежность.

– Хорошо, ты победил, – сдался он. – Помоги мне встать.

Эвил осторожно подал ему трость и поддержал под локоть. Каждый шаг давался Виктору с трудом, его больная нога сегодня ныла особенно сильно. Когда они дошли до спальни, скрытой за тяжелой шторой в глубине лаборатории, Виктор тяжело опустился на край кровати.

– Этот проклятый корсет... – пробормотал он, пальцы тщетно пытались расстегнуть тугие ремни под жилетом.

– Позволь мне, – Эвил опустился на колени перед ним.

Это был их ритуал. Эвил бережно расстегивал пряжки узкого корсета, который поддерживал искривленную спину Виктора в течение дня. С каждым освобожденным ремнем Виктор делал глубокий вдох, словно заново учился дышать. Затем Эвил перешел к металлическому креплению на ноге. Он действовал медленно, с почти религиозным трепетом, освобождая изможденное тело от оков механики.

– Ты выглядишь так, будто оцениваешь редкий артефакт, – усмехнулся Виктор, наблюдая за сосредоточенным лицом блондина. – Хотя этот «артефакт» изрядно побит жизнью.

– Ты прекрасен, Виктор, – серьезно ответил Эвил, не поднимая глаз. – В тебе больше жизни и силы, чем во всех этих напудренных индюках из Верхнего города.

Он снял последний фиксатор и поднял взгляд. Его пальцы коснулись щеки Виктора, обводя контур скулы, и остановились на родинке возле губ.

– Даже с этим носом? – поддразнил Виктор, хотя его дыхание участилось.

– Особенно с этим носом, – прошептал Эвил и, подавшись вперед, нежно поцеловал ту самую родинку.

Виктор издал тихий звук, не то вздох, не то смешок, и притянул Эвила к себе за воротник рубашки.

– Знаешь, Тенвальд, твоя одержимость красотой приняла очень странный оборот.

– Я просто умею видеть истину, – ответил Эвил, прежде чем накрыть губы Виктора своими.

Поцелуй был сначала осторожным, почти извиняющимся за грубость реальности, но быстро перерос в нечто более глубокое и требовательное. Инициатива Виктора всегда была внезапной — он редко проявлял такую активность, но когда проявлял, это было сродни научному прорыву: страстно и бесповоротно.

Они повалились на кровать. Это было далеко не так изящно, как в романах, которые Эвил иногда читал. Трость с грохотом упала на пол, одеяло запуталось в ногах, а Виктор случайно задел локтем прикроватную тумбочку.

– Ох, осторожнее, – прошептал Эвил, смеясь в губы Виктора.

– Прости, – Виктор тоже улыбнулся, его бледные щеки тронул румянец. – Я не самый грациозный партнер.

– Замолчи, – Эвил перехватил его руки, прижимая их к подушке. – Ты идеален.

Когда одежда была окончательно отброшена, Эвил не мог оторвать взгляда от худощавого тела любовника. Он видел в этом теле карту — карту борьбы, упорства и невероятной воли. Его пальцы скользили по выступающим ребрам, по шрамам от операций, и везде он оставлял поцелуи. Особенно он задерживался на родинках, словно отмечая ими важные пункты своего маршрута.

Виктор выгибался под его прикосновениями, его пальцы вплетались в светлые волосы Эвила. Это было неуклюже из-за того, что Виктор не всегда мог принять удобную позу, и Эвилу приходилось постоянно подстраиваться, поддерживать его, следить, чтобы не причинить боли. Но в этой неуклюжести было столько искренности, сколько не найти в самом технически совершенном акте.

– Эвил... – выдохнул Виктор, когда их тела окончательно сплелись.

– Я здесь, – отозвался тот, заглядывая ему в глаза.

В этот момент не было ни гекстеха, ни Пилтовера, ни Зауна. Был только сбивчивый ритм двух сердец и тихий шепот в темноте. Виктор, обычно такой сдержанный и серьезный, сейчас позволял себе быть слабым и открытым. Его озорной нрав проявлялся в тихих шутках, которыми он пытался скрыть свое смущение, когда что-то шло не так.

– Кажется, я зацепился ногой за простыню, – пробормотал он в какой-то момент, пытаясь сдержать смех.

– Не двигайся, я спасу тебя, – серьезно ответил Эвил, хотя его глаза лучились весельем.

После всего, когда буря утихла, они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Виктор уткнулся носом в шею Эвила, наслаждаясь запахом его дорогого парфюма, смешанного с запахом пота и чего-то неуловимо родного.

– Ты ведь завтра снова просидишь за чертежами весь день? – тихо спросил Эвил, перебирая каштановые пряди Виктора.

– Вероятно, – честно ответил инженер. – Но теперь я хотя бы буду знать, ради чего мне нужно возвращаться в постель.

Эвил улыбнулся и снова поцеловал его в скулу, прямо в родинку.

– Я прослежу за этим. Даже если мне придется выкрасть твою трость.

– Ты не посмеешь, – притворно возмутился Виктор.

– О, ты даже не представляешь, на что я способен ради красоты, – Эвил притянул его еще ближе, укрывая их обоих одеялом.

В лаборатории за стеной медленно догорала последняя лампа, но здесь, в коконе тепла и тишины, это больше не имело значения. Виктор закрыл глаза, чувствуя, как боль в ноге и спине отступает, вытесненная присутствием человека, который видел в его изъянах самую прекрасную симметрию в мире.