Love

В кузнице всегда было жарко, но сегодня зной казался удушающим. Иньсин, тяжело дыша, отложил молот и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Его кожа, опалённая жаром горна, лоснилась, а непокорные волосы прилипли к вискам. Он был человеком — существом эфемерным, чья жизнь по меркам долгожителей Сяньчжоу пролетала подобно искре, высеченной из кремня. И, возможно, именно это осознание краткости своего века делало его таким гордым, таким неистовым в своём мастерстве и в своих чувствах.

Дверь мастерской тихо скрипнула, впуская прохладу ночного чешуйчатого ущелья. Дань Фэн вошёл бесшумно, его шаги не тревожили пыль на полу. В полумраке кузницы его облик казался неземным: белоснежная кожа сияла, словно лепестки магнолии под луной, а аквамариновые рога мягко отражали отблески затухающих углей.

— Ты снова засиделся до рассвета, — голос Верховного Старейшины был низким и бархатистым, лишенным той ледяной надменности, которую он демонстрировал в зале Совета Шести Колесниц.

— Металл не ждёт, Дань Фэн, — Иньсин обернулся, дерзко вскинув подбородок. — Как и моё время. У меня нет столетий в запасе, чтобы медитировать над каждым ударом.

Дань Фэн подошёл ближе, сокращая дистанцию. В его глазах, глубоких, как воды Лунного озера, отражалось беспокойство, смешанное с нежностью, которую он позволял видеть только кузнецу. Он протянул руку, едва касаясь плеча Иньсина, и тот невольно вздрогнул.

Их отношения были тайной, запертой за семью замками. Иньсин настоял на этом. Он боялся — не за себя, а за репутацию Пожирателя Луны, за тот хрупкий баланс, что удерживал их вместе. Он отказывал Дань Фэну в близости, скрываясь за броней из сарказма и работы, боясь, что физическая связь обнажит его уязвимость, его «неправильность», которую он так тщательно скрывал даже от самого себя.

Но у природы видьядхара были свои законы. Дань Фэн чувствовал, как внутри него зреет древний инстинкт — потребность в продолжении рода, зов крови, который невозможно было заглушить логикой. Он смотрел на Иньсина и видел не просто талантливого кузнеца, а того, с кем хотел бы разделить вечность, даже если эта вечность для человека была лишь мгновением.

— Иньсин, посмотри на меня, — мягко попросил Дань Фэн.

— Я смотрю, — выдохнул тот, чувствуя, как внутри всё сжимается от близости этого безупречного существа.

В порыве внезапной слабости Иньсин потянулся, чтобы снять пропитанную потом рубаху, забыв на мгновение о своей осторожности. Ткань зацепилась за край верстака, и он нетерпеливо дернул её, обнажая торс. В свете углей Дань Фэн увидел то, что Иньсин скрывал под слоями одежды и бинтов — строение тела, которое не соответствовало ни человеческим стандартам, ни ожиданиям.

Иньсин замер, осознав, что совершил ошибку. Он быстро попытался прикрыться, его лицо вспыхнуло пунцовым цветом, а в глазах застыл гневный испуг.

— Уходи, — прошипел он, отступая в тень. — Уходи и забудь, что видел. Я урод, Дань Фэн. Я не тот, кем ты меня считал.

Дань Фэн не шелохнулся. Его взгляд не был полон отвращения или насмешки. Напротив, в нём вспыхнуло нечто иное — понимание, смешанное с ошеломляющей надеждой.

— Ты думаешь, это может что-то изменить? — Дань Фэн сделал шаг вперед, его голос стал ещё тише. — Ты думаешь, я люблю тебя за форму твоего тела или за то, как ты соответствуешь книгам по анатомии?

— Ты — Верховный Старейшина, — Иньсин почти кричал, его голос дрожал. — Тебе нужен наследник, тебе нужна чистота крови, а я... я даже не мужчина в полном смысле этого слова!

Дань Фэн подошёл вплотную и обхватил лицо кузнеца ладонями. Его пальцы были прохладными, успокаивающими.

— Глупый, гордый человек, — прошептал он, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Видьядхара не размножаются так, как короткоживущие, но мой инстинкт... он никогда не ошибается. Я чувствовал это в тебе. Эту искру жизни, способную принять моё наследие.

— О чём ты говоришь? — Иньсин застыл, боясь поверить.

— О том, что я люблю тебя, — Дань Фэн нежно коснулся губами его виска. — Любого. И если судьба дала нам этот шанс... если ты можешь подарить мне дитя, которое будет носить в себе твою искру и мою вечность... я почту это за величайший дар.

Иньсин почувствовал, как его сопротивление тает. Вся та ярость и гордость, что он копил годами, обернулись против него самого, превратившись в горькие слезы.

— Ты правда этого хочешь? — спросил он, почти не слышно. — От такого, как я?

— Только от тебя, — ответил Дань Фэн, увлекая его в сторону жилых комнат, скрытых за кузницей.

Там, в тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад за окном, Дань Фэн был предельно осторожен. Он снимал одежду с Иньсина так, словно разворачивал бесценный свиток, касаясь каждого дюйма его кожи с благоговением. Когда Иньсин предстал перед ним во всей своей непривычной красоте, Дань Фэн лишь выдохнул его имя, как молитву.

— Не бойся, — шептал он, покрывая поцелуями плечи и грудь кузнеца. — Я буду нежен. Ты самое прекрасное, что я видел за все свои перерождения.

Иньсин судорожно вцепился в шелковистые волосы видьядхары, когда они опустились на постель. Он ожидал боли или стыда, но чувствовал лишь всепоглощающее тепло и любовь, которая изливалась из Дань Фэна.

— Я так долго хотел этого, — признался Дань Фэн, его аквамариновые глаза сияли в темноте. — Хотел чувствовать тебя каждой клеткой. Хотел знать, что наше единство принесет плод.

Когда они наконец слились в едином ритме, Иньсин почувствовал, как мир вокруг него рушится и перерождается заново. Это не было просто актом страсти; это было священнодействие. Дань Фэн двигался плавно, словно вода, подстраиваясь под каждое движение Иньсина, нашептывая утешения и обещания на ухо.

— Мой Иньсин... мой мастер... мой единственный, — его голос дрожал от сдерживаемой силы. — Даже если небеса падут на Сяньчжоу, я не отпущу тебя. Наш ребенок будет нести твою гордость и мою мощь.

Иньсин выгнулся навстречу, отдавая всё, что у него было — свою жизнь, свою любовь, свою хрупкую человеческую сущность. В этот момент он не чувствовал себя «неправильным». Он чувствовал себя живым.

Позже, когда дыхание выровнялось, и Дань Фэн прижал его к себе, укрывая своим длинным одеянием, в кузнице воцарилась абсолютная тишина.

— Ты действительно думаешь, что это возможно? — тихо спросил Иньсин, прижимаясь к груди Старейшины. — Что у нас будет... наследник?

Дань Фэн поцеловал его в макушку, его рога мягко светились, создавая ореол вокруг них двоих.

— Я чувствую это, Иньсин. Воды Лунного озера не лгут. Ты станешь началом новой легенды.

Иньсин закрыл глаза, впервые за долгое время чувствуя покой. Он знал, что впереди их ждут трудности, что Совет никогда не одобрит их союз, и что его человеческий век всё ещё короток. Но в эту ночь, в руках Пожирателя Луны, он верил, что их любовь сможет обмануть саму смерть.

— Тогда обещай мне одну вещь, — Иньсин поднял взгляд на Дань Фэна.

— Всё, что пожелаешь.

— Если это будет дочь... пусть она будет такой же упрямой, как я. Чтобы никто не смел ей указывать, как жить.

Дань Фэн тихо рассмеялся, и этот звук был самым прекрасным, что Иньсин слышал в своей жизни.

— О, я в этом не сомневаюсь. С твоей кровью она перевернет этот мир.

Они заснули на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись крыш Лофу, а в глубине кузницы всё ещё тлели угли, храня тепло союза, который изменит историю видьядхара навсегда.